Андрей Кадацкий - Иллюзия

– А ты руки моешь до? – Руслан скривил губы.

– Конечно! Чтоб заразу не занести. А потом зачем? Мне ж только здороваться.

Брянец хихикнул, обратил внимание:

– А руки-то трясутся…

– Пока до корпуса доехал, все внутренности растряс. У нас такие колдобины… машины проваливаются!

– Ты с такой гордостью говоришь о дорожных ямах…

– Если нет возможности изменить, лучше гордиться.

Заняли соседние кабинки.

– Но, что мне нравится в Перми, у вас улицы расположены либо параллельно, либо перпендикулярно. У нас в Брянске так петляют… коренные таксисты путаются.

– Этим мы обязаны первому губернатору – Модераху, его придумка. Ну чо, через полгодика снова полетаем?

– Посмотрим. Нужно от этого отойти.

Забаровский усмехнулся, прочтя надпись на боковой стенке: «Подумав о высоком, не забудь подтереться. Леха-цзы». Туалетные почеркушки в институте отличались от заборных в сторону интеллекта. Руслану особенно понравился стих:

«Писать на стенах туалета,

Увы, мой друг, немудрено.

Среди дерьма мы все поэты,

Среди поэтов – все дерьмо».

Особая пикантность – надпись выполнили на оконном стекле.

Первокурсников загрузили с первого дня: ежедневно по две пары матана – математического анализа. Лазарь Абрамович Грайфер, черноволосый еврей за пятьдесят, расплывчатой конституции, с мерзким одеколоном, говорил и писал бегло, целиком погружаясь в предмет, изредка отвлекаясь на слушателей. Если группа бросала конспектировать и обсуждала проблемы свыше допустимых децибел, математик громко вскрикивал пискливым голоском, начиная новое предложение. Класс утихал до следующей передышки. Просыпалась даже галерка, но через пару минут под рутинную начитку материала засыпала вновь. Некоторые для лучшего запоминания сознательно культивировали гипнопедию.

Забаровский внимательно слушал, тщательно записывал. Малышев писал мелким почерком, вмещая в одну клетку две строчки. Для красивости объяснял экономией деревьев, скрывая бедность. От первых дней головы друзей распухли до боли, держались на морально-волевых в эффекте присутствия. Сквозила мысль – бросить учебу, сховаться под родительским крылышком. Но детство кончилось, необходимо выбираться в жизнь. Высшее образование делит общество на умных и так себе, нужно стремиться. С каждым днем груз знаний давался легче и к середине семестра воспринимался, словно легкая мигрень. Матрицы представлялись бочками ненужностей, интегралы – неудачной закорючкой, теорема Тейлора – пареной репой. Глеб расслабился, перебрался от земляка ближе к сонной «камчатке», теперь рядом с Русланом на четвертой парте дремал летчик.

Грайфер усыпил аудиторию унылым изложением, с видом равнодушного кота прохаживался между рядами, готовя для прикорнувших начало фразы в стиле «форте». Неожиданно схватил за руку Малышева, жестом, отметающим любые возражения, потянул из-под парты. На свет выползла потертая книжка с обожженными страницами, пахнущая помойкой.

– «Адемарус». – Лазарь Абрамович повертел книгу в руках. – Кажется, вы серьезно ошиблись с факультетом… О-о, латынь!

Спящие вздрогнули, быстро умылись сухими ладонями, вытянули спины в телеграфные столбы.

– Да и с вузом, пожалуй, погорячились. – Преподаватель вернул книгу хозяину, устремился к доске, продолжив занятие.

В семьсотвосьмой жили ребята из Соликамска с кафедры ГПА – Газоперекачивающие аппараты. Изредка брянцы встречали щетинистых бритоголовых за утренним умыванием. Вечерами за стенкой – гулянки, ор, бьющаяся посуда, постоянные зёмы из соседних общаг. Неоднократно изрядно набравшиеся барабанили в соседскую комнату – просили транзистор, послушать музычку. Частенько пьянки заканчивались драками в крыле, – взбрыкивало алкогольное геройство, зудели кулаки.

– Совершенно невозможно заниматься, – сокрушался Забаровский за раскрытым учебником.

– Сходи, попроси потише, получи по шее, – философски рассуждал Олег, зарабатывающий пролежни на койке с подложенной дверью. Такое усовершенствование в сравнении с вечно проваливающейся сеткой считалось верхом комфорта, доставалось по блату на старших курсах.

– А почему сразу по шее?

– Это ж Соликамск гуляет.

– И что?

– В Бердянске про «Белый лебедь» не слышали?

– Слышали. «А белый лебедь на пруду качает падшую звезду». – Руслан зачитал первые строчки песни.

Старшекурсник расхохотался, но объяснил:

– «Белый лебедь» – это колония строжайшего режима. Туда сажают, обычно, отъявленных авторитетов, воров в законе. Они там душат друг друга в войне за власть. В общем, мы-пермяки – отморозки, а соликамские, ваще, жесть.