Дот Хатчисон - Дети лета

– Спасибо тебе.

Заставив себя вылезти из машины, я вошла в отель и поднялась по лестнице на третий этаж, поскольку сейчас мысль об ожидании лифта вызвала у меня нервную дрожь. Дверь с номером 314 ничем не отличалась от соседних: простая белая панель с массивной пластиной замка под ручкой.

Прошло пять минут, а я все еще не смогла заставить себя постучать в эту дверь.

В итоге мне и не пришлось, поскольку после звяканья дверной цепочки ручка повернулась и в щели приоткрывшейся двери появилось лицо моей матери.

– Мерседес, – прошептала она.

Да, моя мать.

– Ты должна уехать обратно, – безапелляционно заявила я.

Жила-была некогда девочка, которая боялась всего мира.

Однажды, еще в детстве, она подумала, что мир мог стать лучше, что он мог улучшиться. Ей отчаянно хотелось верить в это, и одно время она верила.

Однако дело в том, что людские миры зачастую рушатся. Когда целый человеческий мир разбивается вдребезги и уничтожается, неужели это менее страшно, чем апокалипсис? Разве не таков в реальности смысл этого слова?

Уйдя из папиной тюрьмы, она пережила несколько кошмарных дней. И не просто потому, что папины слова жутким звоном отдавались в ее голове, не просто из-за его впечатавшейся в память широкой торжествующей ухмылки. Вдобавок к этому всплыло множество воспоминаний. Ей пришлось взять несколько отгулов, чтобы избавиться от кошмаров. И еще несколько дней для лечения в клинике. Она просто не смогла сама избавиться от нервной дрожи. Или от рыданий. Или от панического страха.

Это было слишком тяжело. Все это было невыносимо тяжело.

Все те годы жестокого насилия и папиных приходов в ее комнату по вечерам с камерой наготове.

Мама нашла спасение без нее.

Все те подвальные годы с папиными друзьями.

Больница и судебный процесс, и множество приемных семей, бесконечная череда кошмаров, лишь изредка перемежавшихся благополучными или терпимыми периодами.

А теперь ее отец собирался выйти из тюрьмы. Он собирался поиметь другую малышку. Другую дочь для своих…

Для своих…

Но она изо всех сил старалась избавиться от страха, горя и ярости. Убеждала себя, что это бессмысленно. Если – а это весьма сомнительное и маловероятное «если» – ее отца освободят досрочно, нет, черт возьми, ни малейшего шанса, что ему позволят приблизиться к его дочери. Ни одному человеку с историей ее папы не позволят приблизиться к маленькой девочке.

Верно же?

Она вернулась к работе, все еще пребывая в расстроенных чувствах, но уже менее мучительных. Немного менее мучительных. Возможно, работа поможет ей. Она напомнила себе о пользе выбранного поприща. Помощь детям стала теперь еще более важна для нее.

Но этот маленький мальчик…

На ее столе лежит его досье; красивый мальчик с такими же, как у нее, глазами, взгляд страдающий и слегка обреченный, но более чем откровенный. В досье полно доказательств порочности его родителей, однако мальчика возвращают к ним. Снова и снова. Все потому, что есть определенные правила, всяческие юридические тонкости и лазейки, и слишком много детей подвергаются опасности, и далеко не достаточно денег, домов или людей, способных помочь им.

Поэтому этот мальчик с омраченной душой и слишком откровенным и обреченным взглядом будет страдать дальше, снова и снова подвергаться насилию…

Ронни Уилкинсу нужен ангел.

– Девятнадцать лет, Мерседес, – и это все, что ты можешь мне сказать? – Мамино лицо сморщилось, выражая еще не забытое мной с детства раздражение, но она распахнула дверь и добавила: – Заходи.

– Нет, я здесь не для того, чтобы вести разговоры. Тебе надо уехать обратно, или куда захочешь, все это уже не моя забота .

– Ты грубишь матери; я воспитывала тебя по-другому.

– Да, по-другому, вынуждая терпеть домогательства отца.

Размахнувшись, мать отвесила мне пощечину и в ужасе уставилась на свою ладонь – ведь это легче, чем смотреть на мое изуродованное лицо.

– Эсперанса поведала мне о медицинском прогнозе, – помедлив, продолжила я, – сообщила о том, что всем вам хочется сделать. Привезти его домой и позволить умереть в окружении семьи. Но он пока не умер, и если вы хоть на минуту допустили, что я когда-нибудь смогу даже подумать допустить его к детям…

– Он никогда не обижал никого другого.

– Моих ран более чем достаточно. Я не могу помешать вам подать ходатайство, но не стану подписывать его. Ни как жертва, ни как агент ФБР. Более того, я напишу судье свои возражения по этому поводу.