Дот Хатчисон - Дети лета

На лице Холмс отразилось мучение, но она не возразила. Вместо этого опять вытащила свой блокнот и открыла новую страницу.

– Ладно, Рамирес. Начнем с утра. Вы нормально провели день?

И я начала давать показания, чувствуя спокойную поддержку оказавшегося у меня под боком Эддисона. Мы привыкли в академии к подобным ролевым играм, отрабатывая приемы допроса на других учащихся, и почти все мы, по-моему, ненавидели их. Приходилось вдаваться в подробности, отметая неуместные детали, приходилось быть откровенной, не впадая в равнодушие или сентиментальность, – исключительно неприятные обязательные условия игры.

Потом я включила свой лэптоп, и мы смогли просмотреть материалы подхода Эмилии к моему дому, снятые камерой наблюдения. Я узнала машину одного из смирных студентов, снимавших дом в конце нашего тупика, потом появились молодые родители, жившие через три дома, и за их прибытием последовал отъезд их постоянной няни. Всего за пару минут до стука к моей подъездной дороге медленно подъехала незнакомая машина. Немного постояв, она продолжила путь – и минутой позже исчезла.

Вскоре после этого в объективе установленной на крыльце камеры появилась Эмилия; девочка, спотыкаясь, пересекала газон.

– Внедорожник средних размеров, – пробурчала Холмс.

Даже в свете уличных фонарей мы смогли разглядеть лишь то, что у него темный цвет. Может, черный, или темно-синий, или темно-зеленый, а может, и темно-серый. Бордовый имеет определенный блеск даже при слабом освещении, поэтому его мы не взяли в расчет, и фиолетовый тоже, как слишком редкий в окраске машин.

– Номеров нет, – Эддисон вздохнул, – должно быть, она сняла их. Увы, этого недостаточно для ориентированного поиска.

На первых кадрах я разглядела Эмилию, оцепенело привалившуюся к краю пассажирского окна. Водителя разглядеть было труднее – в машине маячило лишь светлое пятно, белая одежда такого качества, что она воспринималась блестящей. С другой стороны, получился приличный кадр той волнующей, не имевшей характерных черт белой маски, забрызганной кровью, в окружении… ха! Я увеличила изображение, чтобы убедиться.

– Либо у нее множество париков, либо один великолепный парик, – заметила я. – Тут у нас видны локоны. Но Сара говорила об ангеле с прямыми волосами.

– А Ронни?

– С косой. Синтетические парики обычно не поддаются столь значительным изменениям причесок. А парики из человеческих волос весьма дороги.

– Почему вы уверены, что это парик? Не могут ли это быть просто ее волосы?

– Видите, как близко сдвинуто начало челки. – Я показала на монитор, проведя пальцем над соответствующим местом. – Такие маски обычно делаются из фарфора, иногда из гипса. Они довольно толстые. Выпуклость челки объясняется подтягиванием парика на край маски. По-моему, это определенно какой-то парик.

– Перешлите мне на электронную почту отснятые материалы, – сказала Холмс, – я попробую привлечь специалистов по установлению стилей париков, масок и моделей машины. Мы сохраним ее фотографию для возможного распространения.

– Или его, – вставил Эддисон. – На самом деле мы пока не исключили такой вариант.

Холмс сердито глянула на него, но кивнула. Вполне резонно, учитывая парик и маску, что это мог быть мужчина, но какому детективу понравится расширение круга подозреваемых?

– Теперь вы оба свободны, – заключила она.

Я собрала сумку с чистыми вещами, а Эддисон тем временем загружал в переносной холодильник контейнеры с запасами еды и большинство закупленных мной сегодня продуктов, чтобы не оставлять их здесь бессмысленно гнить, и мы направились к его машине. Холмс и один из ее подручных офицеров еще оставались, чтобы вновь окружить мой дом запретной полицейской лентой. Я чертовски устала, с каждым разом все меньше чувствуя свою принадлежность к этому дому, и мне лишь хотелось понять…

Что произошло с этой женщиной? Где могли пересечься наши пути и почему она так зациклилась на мне?

Жила-была некогда девочка, которая боялась красного цвета.

Просто его было слишком много.

Она вспоминала кровь ее мамы на окнах машины, какой темной она выглядела в лунном свете, но какой яркой и блестящей становилась в свете фонарей полицейских. В ту ночь ее мама сбежала, навеки избавилась от папы, и даже не попыталась забрать с собой маленькую дочку.

Она знала, как краснеет ее тело, кровоточа от укусов, как розовеет от шлепков, как багровеет в местах, что станут синяками. Она знала красноту разорванной кожи. И как больно потом несколько дней ходить в туалет.