Лоренс Гоф - Сэндсторм

Сон повторялся снова и снова; казалось, он катается по мебиусову листу ужаса. Алый свет раз от раза становился все ярче и наконец сделался столь ослепительным, что Чарли пришлось заслонить глаза ладонью.

Какой-то человек заговорил с ним на арабском. Его голос был тихим и ровным. Чарли сел и обнаружил, что во сне стряхнул с себя один ботинок. Подсвечивая фонариком, человек надел ботинок на ногу Чарли и аккуратно завязал шнурок, а затем на диковинной смеси арабского и ломаного английского объяснил, что он – баваб, то есть тот, кто поселился в гробнице раньше. Ничего не поделаешь, надо было вставать и уходить.

В ноздри Чарли набилась пыль, он чихнул. Старик улыбнулся, взял Чарли за руку и вывел из склепа в полуденную жару, на свету Чарли увидел, что баваб – человек весьма почтенного возраста. На нем была черная галаба и сандалии из кусков старой шины. Лицо старика вдоль и поперек изрезали морщины однако глаза – ясные, понимающие – светились чисто юношеским задором. Баваб всем своим видом как бы излучал сочувствие. У ворот некрополя пристыженный Чарли вырвал у него свою руку и торопливо пошел вниз по улице.

Он заглянул в мечеть, умылся в фонтане и вымыл руки, стряхнул с одежды пыль, причесал пятерней волосы. Вскоре ноги привели его в кофейню. Внутри было ничуть не жарко и сладко пахло кондитерскими изделиями и горячим молоком.

Чарли уселся за крошечный столик с украшенной бело-зеленым изразцом столешницей. По черно-белому телевизору, что стоял на стойке бара, передавали американскую «мыльную оперу», в сути содержания которой, вполне возможно, нельзя было разобраться, даже если бы она шла на английском, а не в переводе. Официант жадно докуривал кальян, оставленный кем-то из посетителей. Вот он выпустил огромный клуб дыма, оторвался от трубки и подошел к Чарли. Американец заказал чашку чая и шербет, а также спички, затем вынул из кармана пачку сигарет, достал одну, оторвал фильтр, закурил и уставился в телевизор.

Он давным-давно не был в Америке и даже успел соскучиться, но то, что показывали по телевизору, к настоящей Америке не имело ни малейшего отношения. Так, картонные заставки, на фоне которых двигались никудышные актеры, вряд ли понимавшие смысл того, что заставлял их произносить режиссер.

Снаружи, на улице, кипела жизнь. Толпа людей за оконным стеклом показалась Чарли разве что чуть более реальной, чем крошечные, ожесточенно жестикулирующие фигурки на экране. Тут вернулся официант.

Чарли пригубил чай, затем откусил и отважно проглотил кусок до отвращения сладкого шербета. Крошки сахара прилипли к его нижней губе и подбородку. Он настолько погрузился в размышления, что совершенно не почувствовал вкуса. Все, что ему принадлежало, осталось в комнате. Он предположил сначала, что вернуться за своими пожитками означает пойти на неоправданный риск, но потом подумал, что, пожалуй, немного поторопился с выводами. Ведь от него скорее всего не ожидают подобной глупости, следовательно… Нет, лучше и не пытаться. Наверняка его там кто-то да поджидает. Что ж, пускай ждет, пока не надоест.

На раме возле стойки висели экземпляры «Эль-Ахрам» и «Эль-Акнар». Чарли взял себе обе газеты – страницы их тихо зашелестели – и вернулся за столик. Официант кинул на него вопросительный взгляд. Чарли заказал еще одну чашку крепкого и сладкого чая, излюбленного напитка каирцев, а потом углубился в изучение еженедельников. Он просматривал заголовки всех без исключения статей на каждой полосе, внимательно читал материалы, в которых речь шла о преступлении – грабеже или убийстве. Однако ни в одной газете не было ни слова о попытке кражи со взломом и стрельбой в Гезире.

Чарли огляделся. Кроме него, в кофейне было еще трое посетителей – двое пожилых мужчин за столиком у окна и мальчишка-подросток, который медленно потягивал лимонад. Парочка у окна оживленно беседовала о чем-то своем; мальчишка неотрывно глядел в телевизор. Чарли заслонился газетой и принялся пересчитывать деньги, которые прихватил из сейфа, – две плотных пачки банкнот. Дойдя до середины первой пачки, он наткнулся на грязно-серый конверт с красной сургучовой печатью; на нем не было ни фамилии, ни адреса. Чарли отложил конверт в сторону и продолжил подсчет. В пачках оказалось сто бумажек по десять египетских фунтов. Итого тысяча фунтов. Чарли охватил восторг, который, впрочем, быстро уступил место отчаянию. Сколько он наоставлял отпечатков пальцев – в доме, на инструментах, на отмычке, что вонзилась в шею бандита!.. Разумеется, можно заявить, что он защищался. Однако если его и впрямь принудили проникнуть в чужой дом и взломать сейф, почему он не предпринял попытки помочь женщине в ночной рубашке, которая выбежала на площадку лестницы?