Джонатан Келлерман - Наваждение

— Значит, Брайт не показался Полито голубым?

— Вспомни также о резких изменениях наружности, попытках сойти за вегетарианца, рассказах Леоноры о его подвигах в стиле Джекилла-Хайда, и мы вообще не сможем прийти в отношении его к каким-либо выводам.

— Весь мир — большая сцена.

— Угу. И кровавая. Ладно, посмотрим, что скажет о нем Роланд Корвуц.

— Ты хочешь обратиться к Корвуцу напрямую?

— Разве ты не это имел в виду, когда снабжал меня адресом этого парня и списком мест, где он часто бывает?

— Да, но сегодня утром я проснулся и передумал. С какой стати Корвуц станет с тобой разговаривать?

— Если я сумею говорить не о нем, а о Дейте Брайте, может быть, он проговорится?

— А если он действительно заплатил Брайту за убийство Сафранов, даст тебе пинка или еще хуже.

— Зачем быть пессимистом, если фатализм куда удобнее?

— Ты читал мой дневник. Амиго, этот парень способен на многое, и я даже представить себе не могу, что мы будем иметь, если заставим его нервничать. Возвращайся в гостиницу, сунь четвертаки в массажную постель и хорошенько выспись.

— Ах, спасибо, мамочка!

— Я серьезно.

— Как дела на домашнем фронте?

— Смена темы не приведет к изменению ситуации.

— Я присмотрю за своей спиной. Есть новости?

— На домашнем фронте все по нулям, — фыркнул он и передразнил меня: — Зачем быть фаталистом, если тщетность — куда обоснованнее?.. Где ты собирался подловить Корвуца?

— Все еще собираюсь. В «Ла Белла».

— Итальянский ресторан?

— Верхний Ист-Сайд. Мы же не имеем дело с богатыми ребятами, которые пьют кофе в своих клубах.

— По меньшей мере ты зря тратишь время, Алекс. С какой стати этот Корвуц будет даже смотреть в твою сторону?

— Разве у каждого в жизни не случается момента, когда он хочет стать звездой? — Я помолчат. — Слушай, я только что вот о чем подумал. Если Дейл хотел стать еще одним Оливье, то не за этим ли он вообще приехал в Нью-Йорк?

— Игрища с макияжем?

— Сафраны в ночь своего исчезновения направлялись в театр. Где-то на окраине, далеко-далеко от Бродвея. Что, если Брайт выманил их из дома, предложив им оливковую ветвь? «У меня постановка, ваше имя в списке гостей, мы будем польщены, если вы нас посетите. Потом пойдем выпьем и зароем наш меч в споре о кондо».

— И он принес реальный меч… ловко придумано. Беда в том, что мы уже провели все мыслимые проверки и имя Брайта не значится ни в одной из постановок. Вообще нигде не встречается.

— Шоу могло быть кратковременным или непритязательным, — не согласился я. — Или парень пользовался сценическим именем. Я тут проезжал мимо главной библиотеки. Может быть, это карма? У меня еще есть время до попытки встречи с Корвуцем. Давай посмотрим, что осталось в газетах.

— Хорошая мысль. Если найдешь что-нибудь — забудь про Корвуца и возвращайся домой.

— Слушай, ты прямо зациклился, — улыбнулся я.

— Лучше перебдеть.

Я поспешил назад на Пятую авеню, протолкался сквозь дневную толпу и взбежал по ступенькам библиотеки.

В читальном зале с микрофильмами стояло с десяток машин для просмотра пленок, вдвое большее количество потенциальных читателей и парочка любителей микрофишей. Среди трудолюбивых исследователей, ожидающих возможности сесть за машину, имелся явный бездомный, который, когда подошла его очередь, начал бессистемно перебирать пленки.

Я отыскал театральные путеводители за неделю, предшествовавшую исчезновению Сафранов, в «Тайме», «Пост», «Дейли ньюс» и «Виллидж войс», подождал, когда освободится машина, и принялся за работу.

Через час у меня уже был список из девяти спектаклей вне Бродвея, которые показались мне недостаточно интересными, а после пятнадцатиминутного ожидания я получил в свое распоряжение компьютер с Интернетом. Никакого упоминания о пяти шоу. Из оставшихся четырех я нашел действующих лиц и исполнителей для трех. Анселл/Дейл Брайт не фигурировал ни в одном из списков, но я все равно распечатал их и покинул библиотеку.

Ради разнообразия я пошел по Медисон к северу, разглядывая купающиеся в лунном свете силуэты небоскребов. Застройка — опасное занятие, но выстроенный человеком Нью-Йорк так же прекрасен, как и любое творение природы.

Когда я перешел с шестидесятых улиц к семидесятым, огромные магазины сменились бутиками и уютными кафешками, сквозь стеклянные витрины которых виднелись приятные люди.

Ресторан «Ла Белла» выделялся своим черным кирпичным фасадом, выкрашенным белым, и маленькими бежевыми буквами, нашептывающими название заведения, на стеклянной двери, настолько плотно украшенной золотыми фестонами, что она вполне могла бы быть матовой.