Джонатан Келлерман - Наваждение

— Когда у вас будет время, мистер Корвуц.

У него отвисла челюсть. Серые глаза за стеклами очков едва не вылезли из орбит, а зрачки, несмотря на тусклое освещение, предельно сузились.

— Какого…

Я вернул жетон в карман.

— Нам нужно поговорить. Не о вас. О Дейле Брайте.

Корвуц начал было подниматься со стула, но передумал и снова сел, положив на стол руки, сжатые в кулаки.

— Убирайтесь отсюда к чертовой матери…

— Я пролетел три тысячи миль, чтобы поговорить с вами. Дейл Брайт предположительно убил еще несколько человек. Крайне жестокие убийства.

— Я понятия не имею, о чем, черт возьми, вы говорите!

Я встал, загородив своего визави от любопытных глаз пары за соседним столиком и Гио и все так же продолжая улыбаться, чтобы создать видимость дружеского разговора.

— Дейл Брайт. Бывший председатель правления жильцов на Тридцать пятой улице.

Корвуц практически спрятал шею в плечи. Его пальцы коснулись ножа для масла.

— Вас никто не подозревает. Только Брайта. Мне нужны детали, чтобы постараться его найти.

В уголках рта мужчины собралась слюна.

— Я ничего не знаю.

— Всего лишь короткая беседа, когда вам будет удобно…

— Они снова меня мучают.

— Если вы окажете содействие и поможете нам найти Брайта, все кончится…

— Я ничего не знаю, — произнес он сквозь сжатые зубы.

— Хотя бы впечатления: Какой он, какие у него привычки?

— Сухие глазки! — объявил голос за нашими спинами.

Елена подошла ко мне, держа в руке смятую салфетку.

Роланд Корвуц торопливо произнес:

— Этому дяде нужно уходить.

— Нет, па…

— Да!

— Папа делать меня грустной!

Корвуц вскочил и схватил ее за руку.

— Жизнь — грустная штука. Даже ты можешь это понять! — И он потащил плачущего ребенка из ресторана.

Ошарашенный Гио смотрел, как за ними захлопнулась дверь. Тенор продолжал стенать.

Молодая женщина неодобрительно покачала головой:

— Привести ребенка в такое место!

Ее спутник пригладил прошитый вручную отворот пиджака.

— Особенно такого ребенка. Давай напишем жалобу?..

Элегантные люди прогуливали по Парк-авеню породистых собак.

Дом Роланда Корвуца высился на западной стороне улицы — десять этажей сурового серого камня, по одной квартире на каждом.

Сверкающие бронзовые стержни поддерживали безупречно чистый серый навес. Ковер из какого-то погодостойкого материала, который по виду вполне подходил для моей квартиры, вел к наглухо закрытой стеклянной двери в бронзовой раме. Из того же материала была сделана табличка, провозглашающая: «Без приглашения не входить». Кнопка звонка, кстати, тоже была бронзовой.

Одетый в серое швейцар, развалившись на резном стуле в вестибюле, смотрел, как я наблюдаю за ним. Усатый латиноамериканец, слишком молодой, чтобы быть тем копом в отставке, о котором упоминал Полито.

Я подошел, но этот тип даже не двинулся с места. Свет хрустальной люстры янтарем отражался от черно-белого, будто шахматная доска, пола вестибюля. Темные деревянные панели светились, как жидкий шоколад.

Швейцар не пошевелился, пока я не нажал на кнопку, и даже тогда движения его были неторопливыми.

Он приоткрыл дверь на пару дюймов.

— Что желаете?

— Я пришел к мистеру Корвуцу.

— Он вас ждет?

— Очень на это надеюсь.

— Ваше имя?

— Доктор Делавэр.

Закрыв дверь, он направился к телефону, а я переминался с ноги на ногу под навесом, готовясь к отказу, а возможно, даже к агрессии. Я чувствовал себя виноватым в том, что помешал Елене закончить ужин, но затем вспомнил про Сафранов и заглушил угрызения.

Швейцар повесил трубку и снова приоткрыл дверь:

— Он спускается.

Вскоре появился Роланд Корвуц — в коричневой рубашке, мешковатых серых брюках и белых кроссовках. В руках он держал крошечного белого померанцевого шпица.

Я приготовился к гневной тираде, но лицо мужчины было спокойным.

Швейцар выполнил свою основную обязанность, и Корвуц вышел из дома, направляясь на юг и все еще держа собаку на руках. Несмотря на маленький рост, ногами он перебирал быстро.

Я догнал его, и шпиц, восторженно залаяв, лизнул мне руку.

Корвуц заметил:

— Все считают вас хорошим парнем. — Этот маленький мужчина обладал густым баритоном, а его акцент в относительной тишине чувствовался куда сильнее.

— Дети и собаки, — кивнул я. — Иногда они хорошо разбираются в людях.

— Чушь полнейшая! — заявил Корвуц. — У меня был ротвейлер, так он всех обожал, даже явных подонков.