Сергей Донской - Матёрый

Он остановился прямо у ног, покоящихся на земле, и тогда из автомобильного нутра высунулась объёмистая бритая башка, прочно сидящая на раскормленном теле. Это был точный дубликат собакоеда.

И ему не было никакой необходимости презрительно щурить глаза — узкие от природы.

— «Пятьсот шестидесятый»? — спросил Громов, делая вид, что любуется «Мерседесом».

Парень неохотно разлепил губы:

— Тебя колышет? Вали отсюда.

— Но я на машине, а она там, за забором. — Серые зрачки Громова превратились в две крохотные сверкающие точки. — Отопрёшь ворота? Или придётся таранить?

— А тачку не жалко? Пф-ф! — Смешок, сопроводивший эту фразу, походил на звук прохудившейся шины.

— Нет, — покачал головой Громов. — Тачку мне не жалко. Она ведь не моя, степей калмыцких друг!

Он изо всех сил пнул массивную дверцу «Мерседеса», дробя кости ног, высунутых наружу.

— Уй-юй!!!

— Больно?

Громов заботливо приоткрыл дверцу, коротко улыбнулся и повторил манёвр, задействовав на этот раз весь вес своего тела.

— Юй-уй!!! — вот и вся надрывная песенка.

После этого следовало бы выволочь голосистого парня за волосы, но из-за отсутствия таковых пришлось воспользоваться его ушами. Они опасно хрустнули, хотя испытание выдержали с честью.

— Полежи пока, — порекомендовал Громов, небрежно швырнув противника на землю.

Потом он взглянул на пока ещё не повреждённый дубликат узкоглазого, но тот, совершенно оцепеневший, сидел на прежнем месте с широко разинутым ртом, перед которым торчал нож с наколотым куском мяса.

Можно было без помех занимать освободившееся сиденье за рулём «Мерседесам. Мотор завёлся с полоборота. Резко газанув, Громов ткнул лощёное автомобильное рыло в ржавые ворота. С петель они не слетели, но цепь лопнула, освобождая створки. Пока они с радостным визгом разъезжались в разные стороны, изображая запоздалое гостеприимство, Громов дал задний ход, метя кормой в подбегающего собакоеда, и не промахнулся. Не выпустив из руки нож, тот обрушился на багажник и кубарем полетел назад.

Разнеся в щепы свой хилый ящик, он упал спиной в костёр и гортанно закричал. Взметнувшиеся вверх искры сделали картину особенно яркой и запоминающейся.

«Мерседес» затормозил. Но когда не пожелавший угомониться огнепоклонник вскочил на ноги, весь из себя шипящий и негодующий, Громов уже поджидал его.

Нож бестолково вспорол ночь, потеряв при этом ломоть хорошо прожаренного мяса. Этот воинственный выпад был цепко перехвачен, усилен и обращён в прямо противоположном направлении. Не успев сообразить, что происходит, парень, которого звали Садыком, увидел стремительно приближающиеся языки пламени и с разгону нырнул туда вторично, на этот раз — своей бесшабашной головой. Заломленная за спину рука не позволила ему распрямиться, а чужая нога, наступив на складчатый загривок, вжимала щекастое лицо в раскалённые угли. Настало самое время истошно завопить:

— Кекыкбар уличитат!

Это была не угроза, не ругательство. Так Садык просил, чтобы его поскорее отпустили. Он отчётливо слышал потрескивание опалённой щетины на своей голове и чувствовал, как быстро поджариваются нос и губы. Правый глаз взорвался нестерпимой болью, но невидимая сила уже рывком вздёрнула его на подкашивающиеся ноги и снова развернула вокруг оси.

— Жареное любишь? — вкрадчиво спросил мужской голос. Садык не видел говорившего — лишь чёрный силуэт его плавал в багровом мареве, из которого звучало:

— Людей пугаешь? Страшный очень, м-м?

Голос позволил себе еле уловимые насмешливые нотки, но Садык находился не в том состоянии, чтобы воспринимать иронию. Он просто попытался хоть что-нибудь возразить, когда был остановлен беспрекословным:

— Молчи, урюк! Молчи и слушай. Пасть раскрывать будешь у себя в юрте за чашечкой кумыса. Сиди там, посреди раздольных степей, и пой соплеменникам о своих подвигах. У тебя есть домбра?

— Нет. — Садык понятия не имел, что такое домбра, но спросить не отважился.

— Тогда на чем играют у тебя на родине? Должен же быть у вас какой-то инструмент? Одна струна, максимум две. Чтобы каждый мог бренчать без затей.

— А! — обрадовался своей сообразительности Садык. — Думбыра?

— Пусть будет думбыра, — согласился незнакомец. — Вот и играй на думбыре в своей юрте. Там. — Он указал взмахом куда-то на юго-восток. — Потому что здесь я тебя терпеть не намерен. Убирайся. Сделай так, чтобы я тебя больше никогда не видел, понял?