Сергей Донской - Матёрый

Брат, умудрившийся взгромоздиться на топчан, спал, распространяя вокруг себя жар, боль и тяжёлый запах. Ладонь его вытянутой вдоль туловища левой руки вздулась до размеров дохлой крысы. Вторая рука свесилась между топчаном и стенкой. Штанины скрывали искалеченные ноги, но Садык не сомневался, что осмотр не даст никаких утешительных результатов. Плох был Бек, совсем плох. Иначе не спал бы сейчас сном, больше похожим на обморок.

Беззвучно и безошибочно передвигаясь в темноте, слегка сероватой от просачивающегося лунного света, Садык занялся приведением комнаты в соответствующий вид: переворачивал стулья, в беспорядке раскидывал привезённые шмотки и харчи, даже не пожалел мелкие денежные купюры, которые разбросал по полу. Вскоре в помещении царил полный бардак.

Разгром. Садык знал, что следствия и экспертизы не будет, но не поленился обставить все крайне правдоподобно.

Теперь оставалось извлечь из-под подушки Бека трофейный ментовский «макар», с которым тот никогда не расставался. Пулю нужно было всадить Беку в сердце, а не в голову — обезобразить лицо брата не поднималась рука. А выстрел Садык намеревался сделать сквозь сложенное одеяло, которое поглотит шум и пороховую гарь. Второй пулей придётся точно таким же образом продырявить собственное плечо.

Будет больно, но Садык знал, что он не только вытерпит эту боль, но ещё найдёт в себе силы утопить пистолет и одеяло в ставке. Другого выхода все равно не было.

Позорная стычка со случайным прохожим — это одно, а вооружённый вражеский налёт на пост — совсем другое. Это вам не халям-балям, не шуточки.

Труп Бека подтвердит любому, что каша тут заварилась серьёзная. Изувеченный «мере» Эрику, конечно, все равно не понравится, но грешить он будет не на своих пацанов, а искать виноватых на стороне. Вот пусть и ищет. Правду знали только братья Садыкбековы. Теперь эту тайну будет хранить один из них — раненый боец Садык с лицом, опалённым выстрелом в упор.

Он и понятия не имел, что наспех выдуманная им история не нова… «Каин, где Авель, брат твой?» — «Не знаю, разве я сторож брату моему?»…

Садык склонился над Беком и отшатнулся.

Тот смотрел на него совершенно осмысленным взглядом. А в грудь Садыка прицельно глядело дуло пистолета, оказавшегося вовсе не под подушкой.

— Отойди, — сказал Бек ровным голосом.

— Ты меня не так понял, братишка, я…

— Я сказал: отойди!

Садык послушно попятился. Почему-то вдруг захотелось напомнить Беку, как однажды они, ещё совсем маленькие, заблудились в степи, и тогда он, Садык, отдал брату баклажку с остатками воды. Ничего он сказать не успел. Даже не вскрикнул, когда его попятное движение было ускорено пулей, удар которой опрокинул его навзничь. Он умер, не успев ощутить ни обиды, ни страха. Вспышка, и — мрак.

Бек досадливо поморщился. Жаль было брата. Да и выстрел прозвучал громче, чем он предполагал.

Зато на позорной истории поставлена точка. Почти.

Приставив ствол к сломанной ноге, Бек заранее застонал и вторично нажал на спусковой крючок. Он успел отшвырнуть оружие в дальний угол комнаты за мгновение до того, как потерял сознание.

Про этот пистолет, снятый с милицейского трупа, в бригаде раньше знали только близнецы Садыкбековы. Теперь — один Бек, чудом оставшийся в живых во время вражеского набега.

А брат… что брат? «Разве я сторож брату своему?»

Ночные выстрелы не побеспокоили обитателей Западного посёлка, подавляющее большинство которых дрыхло, приходя в себя после трудов праведных.

А те, кто заподозрил в отдалённых хлёстких звуках выстрелы, опасливо поёжились, но и только.

Одним словом, если ночью стреляют, значит, это кому-нибудь нужно. А когда потом над землёй всходит яркое солнышко, то ночные страхи рассеиваются подобно темноте. Оно было светлым и мирным, прекрасное августовское утро.

Кто просыпался по велению сердца, кого на ноги ставил острый гастрит, умевший делать это получше любого будильника. Одни слушали сводки утренних новостей, и идиотски-радостные голоса дикторов убеждали их, что в мире все спокойно, даже если где-то землетрясения, пожары или наводнения. Другие заваривали чаек и сами балаболили не хуже радио своими подсевшими со сна голосами. Третьи потирали поясницы перед новыми трудовыми свершениями. Четвёртые дымили первыми сигаретами или доедали последние консервы.

Громов, проснувшись, для порядка буркнул: