Сергей Донской - Матёрый

— Ничего, Эллочка, ничего… Все будет хорошо…

— Не будет! — крикнула девочка тоненько. — Не будет хорошо, пока ты мне не дашь с-слово, что мы сделаем так, как нам б-было велено! Обещаешь, мама?

Людмила решительно тряхнула волосами:

— Я обещаю, Эльчонок, что больше такое не повторится. Никогда! Вот это я тебе твёрдо обещаю.

— Нет! — Детский голосок негодующе прорезал вечернюю тишину. — Ты про д-дачу пообещай! Как будто она с… с… сгорела! Как будто её больше нет и никогда не будет!

— Гори она синим пламенем! — согласилась Людмила после недолгого раздумья. — Продадим её и — дело с концом. А сейчас поехали домой.

— Я могу вас отвезти, — напомнил Громов о своём существовании.

— Не надо, — покачала головой Людмила, даже не обернувшись. — Без пос-с-сторонних обойдемс-с-ся. — Это прозвучало, как шипение самой ядовитой змеи на свете. — Права у меня есть. Ключ на месте.

Так что прощайте. И спасибо за участие.

Прежде чем сесть за руль, она все же не удержалась и бросила быстрый взгляд на Громова, но больше не произнесла ни слова. Он тоже промолчал.

Резко хлопнули дверцы крошки «Фольксвагена».

Негодующе фыркнул мотор. Машина неуклюже выбралась на дорогу и покатила прочь, глядя на одинокую мужскую фигуру в джинсах рубиновыми огоньками. Это было похоже на неотрывный прощальный взгляд. Но теплоты в нем не было. Только невысказанная горечь.

Когда Громов развернул «семёрку» и направился в обратный путь, он подумал о том, что иногда у мужчины в холодильнике должно храниться что-нибудь покрепче пива.

Но даже к пиву не пускали! Всегда распахнутые настежь ворота на въезде в посёлок были наглухо закрыты и обмотаны ржавой цепью с висячим замком.

Припомнив недавние манипуляции невесть откуда взявшихся привратников, Громов коротко выругался, подошёл к калитке и обнаружил, что она тоже заперта. Пришлось подтянуться и перебраться через ограду.

— Комендантский час, что ли? — недовольно окликнул он сторожей.

Их было двое. Один сидел в «Мерседесе», непринуждённо выставив ноги наружу. В тёмной глубине салона уютно перемигивались какие-то огоньки, а магнитофонные колонки хрипло оповещали округу о том, что, «мы с тобой опять сегодня, Нинка, будем пить шампанское вино. Ты, моя блондинка, сияешь, как картинка. Нинка, я люблю тебя давно».

Никакой блондинки рядом не наблюдалось. Только ноги торчали из «Мерседеса». Второй сторож — бритый под Котовского тип — сидел к Громову спиной. Поставленный на ребро ящик весь перекосился под весом его бочкообразного туловища, затянутого в чёрную маечку. Перед ним полыхал небольшой весёлый костерок. Бритоголовый казался полностью поглощённым его созерцанием и не собирался прерывать свою медитацию. Пришлось подать голос ещё раз, перекрикивая несмолкаемую «Нинку-Нинку»:

— Фью! Мужики!

Блатная лирика неожиданно смолкла, и из автомобильного салона донеслась неприязненная проза:

— Мужики в поле пашут. Собирают урожай.

— А бабы сидят, дожидаются? — осведомился Громов пока вполне нейтральным тоном.

Огнепоклонник лениво обернулся к нему и посоветовал:

— Ты бы хилял своей дорогой, говорун, пока я тебе твой длинный язык не обкорнал.

С этими словами он демонстративно поднёс к губам явно не столовый нож с насаженным на него шматом мяса и отправил угощение в рот.

Только теперь, втянув ноздрями свежий вечерний воздух, Громов понял, что пахнет жареным. В ушах прозвучал вздрагивающий детский голосок: «…сказал, что ест собак…» Глаза отыскали неподалёку от костра комок окровавленной белой шерсти.

— В обход давай, в обход, — махнул ножом парень, истолковав застывшую позу незнакомца как признак растерянного смятения. — Тебе повезло.

Считай, что я тебя не видел.

«Да что ты можешь видеть своими щёлочками?» — недобро усмехнулся про себя Громов, а сам скучно осведомился:

— Граница, выходит, на замке?

— Тебе же русским языком сказано, бестолочь, — вмешался меломан из авто. — Или тебе по голове настучать, чтобы лучше дошло?

— Русским языком? — Громов неспешно направился к «Мерседесу». — Откуда же ты, знаток великого и могучего, выискался? Из какой такой бывшей союзной республики?

Он уловил в его речи тот же лёгкий акцент, что и у его напарника.

— Значит, все-таки не доходит, — донеслось из автомобиля зловещее уточнение.

— Не доходит, — сокрушённо признался Громов. — Непонятливый я.