О, если б наш союз связать
Травою, скошенной в Ланьцяо *,
Была б я счастлива опять
Над многоводным Сяосянцзяном.
И под осеннею луной,
И под весенним теплым ветром
Сидел бы милый мой со мной
И нежные слова шептал бы.
В любви бы сотня лет прошла,
Как незаметное мгновенье.
Я б дочь и сына родила
— Какое б это было счастье,
А нынче на сердце тоска.
И кто теперь меня осудит?
Скажите, разве так легка,
Так весела разлука с милым?
Ах, ес\и бы мы жить могли
На юге в маленьком домишке,
От шумных городов вдали,
В горах, среди теснин, потоков!
Могла бы я счастливой быть,
Когда бы это все случилось.
О чем еще судьбу молить?
Чего еще желать на свете?
Звенел бы по камням поток,
Шумели бы над кровлей сосны,
Я выходила б на порог,
Глядела бы на наш колодец.
Участок наш — подать рукой.
Поем немного скромной пищи.
Пройдет, возможно, сотня лет,
Но как забудешь о разлуке?
Покоя нет, забвенья нет
— Глубокая тревожит рана!
Молю судьбу я: дай мне вечно
«Люблю» твердить самозабвенно.
Нет, лучше бы навек з'снуть
В час расставания с любимым!
Какое счастье утонуть
В большой реке, в глубоких водах.
Что теплится во мне надежда.
И зелень — небеса и землю.
Не слышу больше ничего
— В моих ушах любимый голос…
Не вижу больше ничего
— В моих глазах лицо родное…
Пришел Шэнь-нун, воскрес Бянь Цяо* —
Дать от печалей исцеленье!
Ах, если бы забыться мне,
В глубоком, долгом сне забыться,
Хотя б на миг один во сне
Могла б я милого увидеть!
Слились бы радость и печаль.
О, если было бы так вечно!
Мне с этим сном расстаться жаль,
Остаться б в этом сне прекрасном.
Но флейта заиграет вдруг,
И, принесенный свежим ветром,
В мое окно вольется звук,
Сон прерывая мимолетный.
Окончив писать, Чхэ Бон кладет кисть и долго смотрит в окно. Потом она опускает голову на стол и засыпает. И сновидения слетаются к ней…
…Словно бабочка Чжуан Чжоу, она взмахнула крыльями — и ветер унес ее высоко в небо. Глянула она вниз, на землю: далеко-далеко в маленьком домике сидит Пхиль Сон, он держит в руках ее письмо, и слезы текут по его лицу. И вот она вбегает к нему, и они крепко обнимают друг друга…
К старости человека часто одолевает бессонница. Губернатору Ли по ночам не спалось, — он думал о Пхеньяне, о стране, о народе. Этой ночью он тоже лежал без сна и вдруг услышал плач из комнаты Сон. Губернатор не удивился: наверно, любовь — ведь девушке восемнадцать лет! Он встал и тихо подошел к ее двери. Заглянул в комнату: окно раскрыто, Сон, сидя за столом, спит. Он прибавил огня и увидел на столе какие-то листки. Он взял их, поднес к глазам — «Песнь осеннего ветра». Прочитав все до конца, губернатор легонько потряс девушку за плечо. Чхэ Бон в испуге открыла глаза.
— Не бойся, Сон. Хоть ты и была кисэн, я люблю тебя, как родную дочь. У тебя на душе горе — не отрицай, я вижу это. Расскажи мне, что печалит тебя, — может, я сумею помочь. Расскажи, как отцу, не таись!
— Благодарю вас, я так виновата перед вами… — еле слышно вымолвила Чхэ Бон.
Ли По Гук улыбнулся.
— Не стесняйся, говори.
Девушка молчала. Дважды и трижды просил губернатор открыться ему, но она продолжала молчать, только две слезинки повисли на ее ресницах. Потом она потупила взор и начала свой рассказ. Она рассказала, как встретилась в саду с Пхиль Соном, как мать объявила об их помолвке, как отец уехал в Сеул и как вельможа Хо заточил там его в темницу. Она рассказала, как бежала от родителей и стала кисэн, чтобы спасти отца. Сказала о том, что все время думала о Пхиль Соне, что встретилась с ним у старухи и что стали они мужем и женой…
Потом она пала перед губернатором ниц и зарыдала.
— Вы спасли меня от позора… Губернатор был растроган ее рассказом.
— Не плачь, Сон, не плачь. Я ничего не знал о тебе. Теперь знаю все и постараюсь помочь. Твой Чан Пхиль Сон состоит у меня на службе, — он секретарь управы. Завтра же ты с ним увидишься.
Читать дальше