Vladimir - Unknown

- Извини, Отто – смущённо сказал он - Я заигрался. Просто был очень рад повидать тебя.

- Как ты погиб, когда? – Решился я задать Перенье тяжёлый, на мой взгляд, вопрос.

- Проходил по делу Штауффенберга. Когда за мной пришли, прикончил троих из Гестапо. Последнюю пулю себе – ответил посуровевший лицом Максимилиан – Ты знаешь, я был немало удивлён, когда встретил здесь одного из тех парней, которых пристрелил тогда. Мальчишка, практикант. В Гестапо меньше недели. Семья погибла летом 43-го во время американской бомбардировки Гамбурга.

- Да и ведь и мы с тобой, два корветтен-капитана, немало народу утопили в морях-океанах – заметил я – За что же нас счастьем дарить, утешать, да успокаивать?

- Тут ты прав – согласился Перенье – я и сам об этом не раз думал. Умных людей спрашивал. Так вот они говорят, что всему свое время. Поживёшь, мол, Здесь, поработаешь. В разных, совсем других местах побываешь, вот и поймёшь многое…

- Слушай, Макс. Когда я увижу Веру с дочерью? Она ведь ждет, ты сказал – решился я, наконец, напомнить другу о главном.

- Прости, Отто. Ты их ещё увидишь, обязательно. Но сейчас ты должен вернуться. Это важно. Для тебя. Для вас Там, да и для нас Здесь тоже…

1. Дело Штауффенберга – заговор 20-июля или заговор генералов с целью убийства Гитлера и свержения нацистского правительства. 20-июля 1944 года полковник Клаус фон Штауффенберг совершил неудачное покушение на жизнь Гитлера. Заговор провалился, казнено около 5000 офицеров и чиновников высшего и среднего звена, замешанных в заговоре.

Глава 22

“Сюрпризы от Агасфера”

Возвращаться с того света, занятие, скажу я вам, не из приятных. Покинутое не так давно тело встречает возвращенца, как злейшего врага, мерзкого насильника, разлучника с сияющей королевой смертью, которую оно, это самое тело, успело без памяти полюбить.

Я пришёл в себя на борту Летучей рыбы, подлодки под командой капитан-лейтенанта Эрика Шютцера, моего доброго приятеля, которому я теперь ещё и обязан жизнью. Как рассказал Эрик, он сам, через перископ наблюдал последний бой Чиндлера. Делал он это с расстояния в две с половиной мили, не пытаясь вмешаться в происходящее. Представляю, что он при этом испытывал. Шютцер не был ни трусом, ни подлецом, именно поэтому он себя таковым и чувствовал, когда смотрел, как погибают его товарищи. У него был чёткий приказ: любой ценой доставить в распоряжение германского командования человека из Кайенны. Он был обязан сделать это скрытно и как можно быстрее, не ввязываясь ни в какие стычки с противником. Эрик чётко следовал приказу и не мог иначе. Я на его месте, возможно, нарушил бы приказ и скорее всего тем самым погубил бы всё дело.

Жизнью я был обязан не только Эрику, но и, как ни странно, нашему драгоценному пассажиру сеньору Бланко. Именно он настоял на том, чтобы Штюцер, когда всё было кончено, а Каталина скрылась за горизонтом, осмотрел поверхность моря на месте гибели моего у-бота. Синьору Бланко, якобы, необходимо было убедиться воочию в том, что Чиндлер бесповоротно отправился на дно вместе с грузом и последний не при каких обстоятельствах не попадёт в руки американцев.

Моё, буквально бездыханное тело болталось на свежей, перед штормом волне, посреди масляных и солярных пятен, а также целого островка всякого плавучего мусора. Обычное дело при морских катастрофах. Всё, что должно утонуть обязательно тонет, а то, что должно всплыть, конечно же, всплывает, пока не рассеется по морским бескрайним просторам.

Меня нашли, вцепившимся намертво в большой обломок деревянного поддона, на котором я лежал лицом вниз. Фактически лицом в воде. Чем я там дышал всё это время, одному морскому богу известно. Возможно, я вообразил себя человеческим эмбрионом на рыбьей стадии развития. Откачивали меня при активной помощи всё того же гостя из Кайенны, который, кстати, оказался не чужд медицине и проявил себя знающим врачом. Признаков жизни я внятно не подавал, и поначалу меня перенесли в надувную лодку в качестве многоуважаемого кадавра. Однако, уже на борту Летучки, Бланко опытным глазом определил, что жизнь во мне всё-таки теплится и принял соответствующие меры. Спасибо ему конечно, но первое время после того, как я на вторые сутки пришёл в себя, большой благодарности к нашему пассажиру я не испытывал. Мучили разные болезненные мысли и видения. То являлись ребята из экипажа, уменьшенные до размера крохотных гномов. Они целой толпой усаживались у меня в ногах, на узкой морской койке и подолгу, укоризненно, с болью и печалью всматривались в моё лицо. То приходил Макс-Кот, который до этого примерещился мне во время моего, будто бы, пребывания на том свете. Макс материализовывался, то в элегантном гражданском костюме цвета тёмно-зелёного бутылочного стекла, то в морской чёрной форме при офицерском кортике, то в белой рубашке и чёрных брюках. Я всё не мог взять в толк, какого чёрта он всё время переодевается, словно берлинский манекенщик на подиуме. Перенье постоянно твердил одну фразу: