Ты - Алана Инош

Вслух малыши-топольки

читают букварь, а ветхий

тополь-учитель качает

в лад им иссохшею веткой.

Теперь на горе далекой,

наверно, играют в кости

покойники: им так скучно

весь век лежать на погосте!

«Малыши-топольки»… А молодые, сочно-салатовые побеги на стволе старой яблони – её вечно юная суть, устремляющаяся к солнцу, радующаяся ему независимо от количества годовых колец. Как яблоня не может жить без солнечных лучей, так и я не могла жить без тебя, без света твоих незрячих солнц; не имеет значения, сколько слов-капель уронено на стонущее полотно жизни, потому что без любви оно – лишь мёртвая ткань, пущенная на элегантные костюмы, а с нею – пульсирующая и мерцающая сеть мироздания…

– Гм, гм, – раздалось вдруг. – Прошу прощения, что прерываю ваш поэтический вечер… Кажется, я помешала.

По дорожке между кустами смородины, держа руки в карманах светло-бежевых летних брюк, шла Александра. Спокойное выражение её лица не могло меня обмануть: глаза твоей сестры блестели грозной и холодной сталью. Она смерила Ксению оценивающе-враждебным взглядом, но поздоровалась с безукоризненной вежливостью:

– Добрый вечер… Кого имею честь видеть перед собой?

– Саш, это Ксения, Ксения, это Саша, сестра Яны, – поспешила я представить их друг другу.

Ксения блеснула своей лучистой улыбкой, протягивая руку:

– Очень приятно познакомиться, Саша. Лёня мне о вас уже рассказала.

Увы, её зашкаливающая харизма и обаяние на Александру не возымели действия.

– Александра Евгеньевна, – с ледяным звоном в голосе поправила твоя сестра, но протянутую руку вежливо пожала.

– Саш, ну, не будь букой, – сказала я, заискивающе-ласково просовывая ладонь под её локоть. – Ксения – не твоя подчинённая, чтобы звать тебя по имени-отчеству. Кстати, хорошо, что ты пришла: мне надо опустить в погреб всё, что я наварила. Я слезу туда, а ты мне спусти банки в ведре, ладно? Ксению мне уже неудобно просить, она и так сегодня мне целый день помогала, хотя она тут гостья.

– Да какое неудобство, Лёнечка? – ответила Ксения. – Помогать вам – одно удовольствие!

– Я сама слезу, – заявила Александра, не обратив на её реплику внимания. – Упадёшь ещё.

– Да с какой стати я должна упасть-то? – усмехнулась я. – Ну ладно, как скажешь. Сама так сама.

Впрочем, будучи тренированной и сильной, Александра спустилась в погреб по скобам не в пример ловчее меня. Все банки, кроме одной, были спущены, и твоя сестра проворно, упруго и пружинисто выскочила из погреба, закрыла крышку и отряхнула ладони.

– А эту почему не опустила? – спросила она, увидев оставленную банку с повидлом.

– Это для Ксении, – пояснила я. – Оно ей очень понравилось. Давайте-ка за стол, сейчас чай заварю. По случаю вашего знакомства!

– А не пора ли нам домой? – заупрямилась Александра.

Всё это напомнило мне день нашей с тобой «ежевичной свадьбы» – твою ревность, песню про старика Козлодоева и жаркую ночь, когда ты повернулась спиной ко мне. Положив руки на плечи Александры, приподнявшись на цыпочки и чмокнув её в щёку, я сказала:

– За стол, за стол. Без возражений. Чаю попьём – и домой.

Это подействовало. Укрощённая Александра повиновалась и села к столу, где уже давно расположилась Ксения, остававшаяся безмятежной и доброжелательной, как сегодняшнее солнце. Я заварила чай со смородиной, разложила остатки повидла из маленькой баночки по розеткам и рассказала Александре историю моего знакомства с Ксенией. Кольцо на моём пальце как будто наливалось теплом… А может, это просто моё воображение и чувства разыгрались. Пока я ещё не могла вспоминать о тебе без этого горько-солёного кома в горле. Смородиновый аромат чая, запах и вкус повидла, предзакатная ласка солнца – во всём этом незримо присутствовала ты.

– И что это значит? – спросила Александра, когда мы уже ехали домой. – Ты времени не теряешь, однако. Что, всё ограничилось только стихами? Или же…

– Саш, не надо портить такой прекрасный день этими глупостями, – устало ответила я. – С Ксенией я просто общалась. Неужели ты думаешь, что сразу же после смерти Яны я способна начать отношения с кем бы то ни было? Я просто не могу, не могу! Мне никто не нужен больше!

Я прерывисто дышала горячим, солёно-влажным мраком ладоней. Боль-вдова опять проснулась и запричитала во мне, затмевая свет солнца своей траурной шалью. Её плач снова разрывал меня на части, вонзал в моё сердце тысячи копий. Дивный день был безнадёжно испорчен, свежая рана в душе разошлась и кровоточила.