Unknown - i c9f346a077dd1b7f

спокойным.

- В доме отца был большой штат прислуги. Моя сестра Элизабет и я должны

были держать в чистоте наши комнаты. У нас было мало работы по дому. Помимо

того, что мы пытались выжить под этой крышей.

- Что, так плохо, да? - спросил Кингсли, желая выудить больше секретов у

Сорена о том, что произошло между ним и его сестрой.

Сорен кивнул, продолжая работать. Его руки беспрестанно двигались. Он

излучал чистую решительность, когда проводил мыльной тряпкой по столу.

- Быть единственным сыном в семье, которую контролировал безумец,

насилующий детей - незавидное положение.

Кингсли выронил губку.

- Ты сказал… ты говорил, он изнасиловал твою мать. Ей было…

- Восемнадцать, - констатировал Сорен, продолжая чистить. - Но моей сестре

было восемь. Только восемь.

- Mon Dieu.

- Non. Pas du tout. У Бога гораздо больше общего с нами, чем с ним. Монстр,

который называет себя моим отцом, насиловал ее. В то время как все это происходило,

я учился в школе, в Англии, в противном случае на моей совести были бы две жизни

вместо одной. Но я бы предпочел не говорить об этом. Расскажи мне о своей сестре.

Кингсли сглотнул. Он ничего не хотел больше, чем услышать о детстве Сорена.

Как бы жалко это не звучало, это все же был он, его жизнь, его прошлое. Кингсли пил

203

Принц. Тиффани Райз.

каждое драгоценное откровение как вино. Никто в школе ничего не знал о Сорене,

даже его настоящее имя. О нем слышали сплетни, рассказывали истории, но никто не

знал его, настоящего его. Интимность секретов была почти столь же мощной, как

Кингсли и их две совместные ночи. Почти.

- Мари-Лаура, - Кинг оторвал взгляд от Сорена, который, казалось, глубоко

увлекся чисткой камней очага. - Она прекрасна. Я ее брат, и даже я признаю, что она

самая красивая девушка в мире. Она танцует.

- Танцует?

- Да. Она балерина. В хоре Парижского балета. Но она хороша. Очень хороша.

Когда-нибудь она станет примой.

- Ты скучаешь по ней?

- Очень. Она – все, что у меня осталось сейчас, на самом деле. Родители моего

отца умерли много лет назад. Родители моей матери даже не говорят по-французски. И

они никогда не любили Papa. Трудно быть рядом с ними. Мари-Лаура моя

единственная семья. Она посылает мне письма каждую неделю. Ужасные письма. Я

едва могу читать их из-за всех этих потеков.

- Потеков?

- Она плачет, когда пишет мне. Плачет из-за Maman и Papa. Плачет о том, что мы

порознь. Я думал, она убьет меня на похоронах…

- Подходящее место для убийства.

- Очень. - Кингсли улыбнулся, хотя воспоминания о том страшном дне вернулись

к нему.

Две урны бок о бок на алтаре. Бесконечная вереница провожающих в последний

путь, большинство из которых Кингсли никогда не встречал раньше. Деловые

партнеры отца. Друзья его матери. У всех были руки, что нуждались в пожатии, щеки,

что необходимо было поцеловать. Но все, что он хотел сделать, это рухнуть на пол и

рыдать в течение нескольких дней и недель, месяцев и даже лет, пока он не умрет, и

сможет снова быть вместе со своими родителями. Потом за ним пришли родители его

матери. Их торжественное: « Пора идти, дорогой » были тремя наиболее болезненными

словами, сказанными ему, после тех других четырех страшных слов, что Мари-Лаура

шепнула ему тремя днями ранее: Maman и Papa ушли . Кингсли позволил себя увести,

его сознание было в оцепенении. Но его ошеломленное состояние разрушилось, когда

он почувствовал, как десять острых ноготков впиваются в его руку.

- Non. Non … - плакала Мари-Лаура, прижимаясь к нему, как будто ее

собственная жизнь висела на волоске. Ее красивое лицо исказилось от боли, и ее

словарный запас был сокращен до одного слова non . На протяжении десяти минут она

крепко держалась за своего младшего брата, рыдая у него на плече и поглаживая

204

Принц. Тиффани Райз.

волосы... И тогда Кингсли наконец расплакался тоже. Их родители уехали во второй

медовый месяц, в Тоскану. Таков был план. Им даже не удалось выбраться из Парижа.

А теперь только они с Мари-Лаурой остались друг у друга. И его забрали у нее в

Америку.

- Мари-Лаура, она сошла с ума после похорон. Я никогда не видел ее такой. Обе

мои руки были расцарапаны в кровь к тому времени, пока наши бабушка и дедушка,

наконец, оттащили ее от меня.

Кингсли беспокоился о своей сестре. Она любила слишком сильно. Чересчур

сильно. Его. Их родителей. Любого, на кого она обращала свое внимание. Он хотел,