air - Unknown

Наконец она делает глубокий вдох и медленно говорит:

– Мой отец изменял матери, с тех пор как мне исполнилось шестнадцать. В доме даже завелось негласное правило: никогда это не обсуждать, хотя все обо всем знают.

Ужаснувшись сначала, потом… я чувствую, как еще один фрагмент встал на место в головоломке под названием «Лондон». Хотя от услышанного в груди словно взрывается бомба. Я думаю о своих родителях, о том, как они смотрят друг на друга, и как бы справился, если бы знал, что все это ложь. Я бы не смог.

– Это… Мне очень жаль, Логан.

– Я всегда говорила себе – и маме, когда она со мной спорила – что никому не позволю так с собой обращаться, – какое-то время она молчит, а потом, снова глубоко вздохнув, продолжает: – Я знаю Джастина всю свою жизнь, – говорит она. – Наши с ним мамы лучшие подруги, и мы всегда были близки… но встречаться начали летом перед нашим выпускным классом. Потом он переехал сюда со мной из Колорадо. Я поступила в UCSD, а он в SDSU [Государственный Университет Сан-Диего – прим. перев.], хотя планировал сначала в Боулдер [имеется в виду Колорадский Университет в Боулдере – прим. перев.]. Но для меня Сан-Диего всегда бы вторым домом. Я всегда хотела тут учиться и ждала с нетерпением, когда смогу уехать из Денвера, – замолчав на несколько секунд, она заправляет прядь за ухо. – Думаю, у нас с ним было что-то похожее на вас с Миа, и так же, как и ты, я думала, что это навсегда, – посмотрев на меня, она говорит: – Он познакомился с кем-то на втором курсе, и в их отношениях не было разве что жизни вместе. Я однажды застукала их, – помолчав немного, она тихо добавляет: – Это был выпускной курс, сразу после похорон моей бабушки. Он сказал, ему нужно на работу, но…

У меня в животе все сжимается, и я выпускаю протяжный выдох.

– Охуеть можно! Выпускной курс?

– Да. Он изменял мне почти три года … – она замолкает и качает головой. А я даже не могу справиться с собственным выражением лица. У меня челюсть отвисла. Я на грани нервного срыва от этого ебаната. – И они, кстати, до сих пор вместе… – шепотом говорит она. – Скоро женятся даже… такие дела.

Моя реакция на все это – по чему-нибудь хорошенько ударить.

– Какой-то мешок с дерьмом.

Она кивает.

– Мне потребовалось много, очень много времени, чтобы перестать чувствовать бессильную ярость. Хотя на самом деле я все еще ее чувствую. Я думаю, что если отдаю сердце, отдаю и всю себя. Принять подобное решение, это как все или ничего, понимаешь?

Лондон морщится, словно это что-то нелепое, а у меня в груди стискивает так сильно, что я даже не знаю, как реагировать. Я хочу сделать для нее все что угодно. Хочу отделать мудака, который заставил ее чувствовать так, будто ее любовь была никому не нужной.

Поняв, что я старательно подбираю слова для ответа, Лондон продолжает уже более беззаботным тоном:

– В общем, когда выползла из трясины унижения, единственное, что я чувствовала, – это убежденность, насколько плохо я разбираюсь в людях.

– Нет, Лондон, – возражаю я. – Вовсе не плохо.

– Ох. Еще как плохо, – она улыбается мне так сладко и так ранимо, что внутри меня что-то дает трещину. Собрав волосы на макушке, она придерживает их обеими руками. Черт, поговорить с ней откровенно – это так хорошо. Помимо бешенства из-за случившегося с ней, я чувствую невероятную радость, что она сейчас здесь… рассказывает мне, о чем не говорила другим, а может, и совсем никому. – Я про то, – говорит она, – что умею распознавать явных мудаков. Как и все бармены, кстати. Но те, кто поумней, неплохо шифруются. И вот на что я злюсь больше всего: что даже если мне кто-нибудь нравится, я не могу тут себе полностью доверять. Знаешь, каково это – ощущать, будто твое понимание людей больше никуда не годится?

Весь этот разговор придавливает меня к дивану, что трудно пошевелиться.

– Это ужасно угнетает, – соглашаюсь с ней я.

Лондон разводит руками.

– Мне ли не знать!

– И это во многом объясняет, почему ты та еще штучка, – усмехаясь, говорю я, ожидая, что она опять улыбнется.

– Ты тоже, – кивнув в мою сторону, отвечает она.

– Наши прошлые отношения совершенно удручающие. Расскажи мне что-нибудь смешное.

Она вздыхает, раздумывая. Наконец говорит:

– «Вагину» с латыни можно приблизительно перевести как «ножны».

Я поворачиваюсь к ней.

– То есть ее назвали аксессуаром для пениса?

– А чего ты ждал? – спрашивает она, с удивлением глядя на меня. – Привет. Патриархат ведь!