Voronkov - Harbin

– Музыка была прекрасна! У вас просто талант…

Шатуров начал тихонько напевать:

Зашумели ветры, загудели, Душу мне наполнили тоской…

– Дальше, хоть режь, не помню, – честно признался он. – Кстати, чьи это слова?

– Михаила Волина, – сказала Лиза.

– Замечательно! Я помню одно его стихотворение.

Приблизившись вплотную к девушке, он зашептал:

Это тройка и розвальни-сани, И унылая песнь ямщика, Это в синем вечернем тумане Одинокая стынет река. Это грудь с неуемною болью, Но палимая вечным огнем, Это крест, затерявшийся в поле, И казачья папаха на нем. Это степи, столбы верстовые, Беспредельный, бескрайний простор. Это Лермонтов в грудь и навылет, На холодной земле распростерт.

– Правда, замечательно? – спросил ротмистр.

– О, да… – стоя вполоборота к нему, легонько улыбнулась Лиза, и эта улыбка заставила его сердце дрогнуть. «Как же ты хороша в своем возвышенном образе, – подумал он. – Как ты хороша!» Он наклонил голову и вдохнул аромат ее волос. «Боже, я сойду с ума! Нет, дудки, тебя я никому не отдам, дорогая. Ты будешь моей… Только моей. И я для этого сделаю все». – Я не знала, что вы любите стихи… – тихо, так, чтобы сидевшие рядом в креслах люди не услышали ее, несколько удивленно произнесла Лизонька.

Шатуров усмехнулся.

– А чем я хуже других?.. – Он внимательно посмотрел на девушку. – Ну а вам, наверное, обо мне такого наговорили… Признайтесь, было дело? – Она пожала плечами. – Знаю, знаю – меня не проведешь. Вот, оказывается, почему вы всегда были так холодны ко мне.

Лиза повернула к нему лицо.

– О чем вы говорите? – надула она губки, но это вышло у нее так неумело и искусственно, что она сама это почувствовала и виновато улыбнулась. – Я со всеми мужчинами так… – сказала.

– Со всеми? – сделал он удивленное лицо. – Неужели и с женихом вот так же?.. Кстати, а где он? Или он не пришел на праздник?

Как же не пришел – пришел! – хотелось воскликнуть Лизе. Ведь она специально взяла с собой Лиманского, чтобы оградить себя от ухаживания этого ротмистра. Сейчас бедный Жорж сидит где-то в этом полутемном зале и, быть может, наблюдает за ними.

Однако как этот человек ловко к ней подкатил! При этом ему хватило пяти минут, чтобы расположить ее к себе. Ведь он был так обходителен, так мил… Вот и за выступление похвалил и даже напел мелодию ее романса. Нет, он совершенно не тот, каким его рисуют окружающие. Он добр, он воспитан, интересуется поэзией… Любовные интрижки? А у кого из мужчин их не бывает! Но это не значит, что все мужчины плохие.

Ну а романс?.. Неужели он ему и впрямь понравился? А ведь она его сочинила, как говорится, в один присест. Вначале она хотела выйти на сцену со своими стихами, но что-то вдруг остановило ее. Так вот всегда: стоит ей только решиться, как тут же ее охватывают сомнения – а может, не надо? А вдруг людям не понравится, вдруг начнут воротить физиономии? А это самое страшное для сочинителя. Решила поискать что-то у местных поэтов. Взяла в семейной библиотеке стопку поэтических сборников и начала их листать. Хороших стихов было много, но она почему-то остановилась на Волине. Видимо, что-то дрогнуло в ней, когда она его читала. Каждая его строчка – это крик души, это откровение и боль, которую ты начинаешь воспринимать как свою. Тут же возникло желание положить одно из этих стихотворений на музыку. Выбрав наиболее понравившееся, побежала к роялю. Мать-то думала, что она новый романс разучивает к празднику, поэтому, проходя мимо, хорошо улыбнулась ей. Ах, знала бы она… Интересно было бы посмотреть на лица ее родителей, когда в торжественной тишине зала вдруг прозвучали эти с нарочитым пафосом произнесенные слова ведущего Васьки Бояринова, которому она еще какое-то время назад самолично утюжила взятый из реквизита театрального кружка фрак: «Господа, прошу внимания! Сейчас на эту сцену выйдет Елизавета Гридасова, одна из самых активных участниц нашего движения, которая исполнит для вас романс собственного сочинения! Прошу встретить ее аплодисментами!..»

Это было что-то! Когда Васька произнес эти слова, у нее закружилась голова и подкосились ноги. И если бы не стоявший рядом с ней за кулисами Гиви Баркая, сын бывшего командира белого эскадрона, который успел удержать ее за локоть, она бы, наверное, рухнула на пол.

– Иди, Лиза, не бойся – ты молодец! – подбодрил он ее своим чуть заметным кавказским акцентом и легонько толкнул в спину.

Зала она не видела, только слышала, как ее встречали аплодисментами. Красивая, нарядная в своем специально сшитом к празднику белом платье из тонкого китайского шелка, она была похожа на белого лебедя, выплывшего из глубины сцены, заднюю стенку которой украшал зимний лесной пейзаж. Вот так, посреди зимы – и белый лебедь! Контраст этот был настолько потрясающим, что многих зрителей это несколько смутило. Однако когда зазвучали первые аккорды романса, когда Лиза, собравшись с духом, запела, зал стал внимательно слушать ее. И если вначале в ее голосе чувствовалось некоторое волнение, то постепенно она овладела собой и теперь пела чисто и вдохновенно. К удивлению многих, у этой хрупкой миловидной барышни было ярко выраженное меццо-сопрано. Вот так: они-то приготовились слушать что-то вроде «Соловья» Алябьева, а тут вдруг такой низкий и сочный голос. Прямо-таки новая Обухова! Если с ней поработать, то она и партию Марфы в «Хованщине» или Любавы в «Мазепе» могла бы спеть. Пусть на первый случай на любительской сцене.