Voronkov - Harbin

…Евстафьев жил в небольшом деревянном домишке, окна которого выходили прямо на Садовую. На их счастье, он оказался дома. При этом не один: проведать художника пришли двое его коллег, с которыми Инна Валерьевна приветливо поздоровалась, когда те вслед за Петром Сергеевичем вышли из гостиной в прихожую, чтобы взглянуть на вновь прибывших. «Наверное, тоже питерские», – подумал Александр, но, сколько ни всматривался в их лица, признать никого так и не смог. А говорили, что Евстафьев избегает близких отношений с людьми и всегда находит повод отказать тем, кто напрашивался к нему в гости. Выходит, бывают и исключения?..

Одного взгляда было достаточно для того, чтобы понять, что Петр Сергеевич переживал не лучшие времена. На нем была латаная-перелатаная рубашка, заправленная в старенькие короткие брюки, и глубокие калоши на босу ногу. Как оказалось, он уже почти выздоровел, правда, изредка покашливал, да и лицо его выглядело несколько бледным. Болохова он не узнал. Впрочем, и тот бы никогда не узнал в этом бедно одетом постаревшем человеке с впалыми щеками и грустными глазами некогда пышавшего здоровьем жизнелюба, которого знала вся академия. Ведь он был одним из тех, о ком говорили: «художник Божьей милостью». Он был лет на десять старше Болохова, но теперь разница в их возрасте казалась еще более существенной.

– Вот, привела к вам журналиста из Москвы, – обращаясь к хозяину дома, произнесла Стоцкая. – Хочет написать статью о благовещенских художниках.

– Болохов… Александр Петрович, – тут же представился гость.

– Евстафьев, – коротко отрекомендовался хозяин дома и с некоторой опаской посмотрел на незнакомца. – Что же вы стоите? Проходите в комнату, – сказал он гостям.

В полутемной большой комнате, куда провели гостей, стоял круглый старинной работы стол с такими же старинными стульями. В красном углу висело множество икон, перед которыми горела лампада. В простенке в застекленной раме – мастерски нарисованный карандашный портрет Менделеева. Болохову показалось несколько странным видеть лики библейских святых в соседстве с изображением великого химика. Он некоторое время молча рассматривал портрет, пока не услышал за спиной голос Петра Сергеевича:

– Давайте, давайте, проходите… Вон стол, стулья… Садитесь.

В этот момент Болохов заметил стоявшую прямо на полу, у стены, написанную маслом картину, на которой под слоем пыли можно было различить сидевшего на корточках голого по пояс молодого каменщика с мастерком в руке. Тот мостил улицу.

– Какая прекрасная работа, – невольно произнес Александр.

– А, бросьте! – бочком просунувшись вперед, махнул рукой художник. – Таких картин у меня написано великое множество. Но это, как говорят большевики, вчерашний день – ведь я писал их еще там, в Питере. А кому нужны сейчас анахронизмы? Вот так… Обыкновенный человек умирает в своей постели, тогда как большинство художников кончает жизнь в чуланах. Бойтесь чуланов – безымянной могилы художников…

Он грустно вздохнул, так грустно, что у Болохова сжалось сердце. «Да не прав ты, добрый человек, не прав!» – хотел воскликнуть он. И вовсе это не «анахронизмы». Ведь старое, если оно настоящее, всегда ценно. Ты прав в другом: для художника это смерть, когда его произведения покоятся, говоря твоими словами, в «чуланах». Увы, эта участь постигла сегодня не только тебя…

– Как вы насчет чайку? – усаживая гостей за стол, на котором стоял большой медный чайник и несколько алюминиевых кружек, спросил их Евстафьев.

– Мы не против! С мороза-то оно в самый раз… – улыбнулся Болохов. – Да у нас и к чаю кое-что имеется… Вот, – протянул он Петру Сергеевичу холщовую сумку. – Тут и мед, и малинка… Инна Валерьевна сказала, что вы хвораете, вот мы и…

Тот распахнул сумку и заглянул внутрь.

– А это что? Никак поллитровка? Да не одна…

Он крякнул. Заерзали на стульях и его товарищи. Как и все художники, они, видно, знали толк в этом деле. Однако жили небогато, потому и на столе у них сейчас был только морковный чай, да и тот без сахара.

– А там еще и грибки есть соленые… Баночка, – подсказал Болохов. Тут уж художники и вовсе ожили, едва не выпустив на волю тягучую голодную слюну. – Вот только про хлеб мы забыли, – спохватился он.

– Ничего, у нас сухарики имеются, – сказал Евстафьев. – Я пойду, чаек поставлю, а вы пока, – он посмотрел на гостя, – с моими товарищами познакомьтесь.

Он взял со стола чайник и пошел на кухню.