Voronkov - Harbin

– Вот это – Григорий Григорьевич Эльшин, – взяв на себя инициативу, стала представлять сидевших за столом Стоцкая. – Учился в Петербургской академии художеств… До двадцать пятого года преподавал в местном художественно-промышленном училище, а когда его закрыли, стал работать учителем рисования в школе имени Лермонтова, которая раньше носила имя княгини Ольги, дочери императора. Я правильно все сказала? – обратилась она к невысокому лысоватому человеку средних лет в вылинявшей косоворотке, с губ которого не сходила доброжелательная улыбка. Душа-человек, скажет позже о нем Инна Валерьевна. Последнее отдаст, чтобы помочь попавшему в беду товарищу.

Болохов внимательно посмотрел на него. «Интересно, а ты бы остался в Харбине, как те пятеро?» – мысленно обратился он к нему. «Конечно, остался бы!» – сам же и ответил за него. Но почему? Почему?.. Вот, скажите, кем вы раньше были? Да никем! Богатые смотрели на вас свысока, а теперь вы – творческая элита общества. Понимаете? Элита! С вами считаются, вас привечают, а вы от советской власти бежите. И куда? Снова к тем, кто раньше вас ни во что не ставил? Дураки! От себя же и бежите… Потом, конечно, вы опомнитесь, но будет уже поздно.

– А это Михаил Станиславович Пилецкий. – Инна Валерьевна указала глазами на высокого человека с рыжей шевелюрой, который выглядел несколько моложе своего товарища и чем-то сильно напоминал Александру его студенческого друга Аркашку Туманова, с которым он потерял связь после того, как над отечеством закружили революционные вихри. – Тоже академист из Питера, – добавила она. – Прекрасный, почитаемый учениками педагог.

– И вы в школе работаете? – спросил его Болохов.

Тот развел руками.

– После закрытия училища нашему брату иного пути нет. Разве что шабашкой заняться…

– Но ведь можно писать картины… – подсказал ему Болохов.

Пилецкий покачал головой.

– Разве что только для души. А продать их будет некому. Те, кто понимал в живописи, все уехали. Так для кого работать?

«И в самом деле, для кого?» – неожиданно задал себе вопрос Александр. – Хотя выход есть: можно, подобно Исааку Бродскому, послужить своим искусством революции. Но вы ведь снобы, вам подавай высокие материи… А нужны ли они кому сегодня? Сейчас главное – монументальность, крупные масштабы, наполненость идейным содержанием. Все вокруг – и картины, и здания, и сами люди – должно выглядеть сильным, прочным, стальным. Но вы, я знаю, это все осуждаете. Вот я и говорю: снобы вы! Вы не понимаете историчности нынешнего момента. Массы сегодня требуют не то, что вы хотите им предложить. Значит, вам не суждено стать известными художниками. Вы так и будете бурчать на своих кухнях, проклиная собственную судьбу, вместо того, чтобы откликнуться на веление времени… Впрочем, я вас понимаю – сам не приемлю массовой культуры…

Вернулся с кипятком Петр Сергеевич. Однако начали не с чая, с водки. Даже Инна Валерьевна решила не отказать себе в удовольствии поднять рюмку-другую. Ведь не часто ей в последние годы доводилось посидеть в теплой компании единомышленников, а тут гость из Москвы… Как не послушать его? Правда, он все больше любит слушать других. Но уж такая у него профессия.

После первой рюмки разговорились. Говорили о современной живописи, о новом течении в реализме, которое с легкой руки каких-то идеологов от культуры стали называть социалистическим. Было видно, что новые знакомые Болохова не особо жаловали это направление в искусстве, хотя прямо говорить при постороннем об этом боялись. Они осмелели только после того, как одолели поллитровку. И тут понеслось. Теперь они уже, не таясь, выплескивали все, что было у них на душе. Тут и представителям новой художественной школы чохом досталось, и тем, кто им покровительствовал. Да узнай чекисты об этом разговоре, вмиг бы всем этим наглецам язычки-то их длинные укоротили. Страсти бы и дальше бушевали, но тут пришел проведать Евстафьева еще один человек, Алексей Алексеевич Мальчиков, который оказался учителем рисования одной из здешних школ, бывший в свое время учеником Репина. Раскрасневшаяся после выпитого Стоцкая тут же познакомила его с Болоховым.

Неужели он меня не узнает? – удивился Александр, пожимая руку «новому знакомому». А вот он его сразу вспомнил. Даже несмотря на то, что прошло уже больше десяти лет с тех пор, как они в последний раз виделись в Питере, и что тот из прежнего вечно красневшего в присутствии дам юноши превратился в этакого степенного рассудительного дядьку, которого выдавал лишь все тот же непослушный соломенный вихор да еще серые с прозеленью глаза.