Voronkov - Harbin

– Степан Емельяныч, про маневры-то верно говорят али брешут?

О том, что готовятся весенние маневры, в гарнизоне поговаривали уже давно. Это означало, что из зимних квартир, а попросту из казарм, им предстояло перебраться в палаточные городки, которые обычно разбивали на левом берегу Сунгари в нескольких верстах от Харбина. В последние годы про все это как-то позабыли, ограничиваясь ежедневной боевой подготовкой, а тут вдруг почему-то вспомнили.

– Да нет, не брешут, – солидно проговорил старший урядник, давая понять, что он в курсе всего, что происходит вокруг. – Скорей всего, на днях и снимемся.

– Понятно… – почесал затылок Семка. – Видать, и казарменное положение-то объявили не случайно… А мы-то думаем: к чему это?

– А вы не думайте, а лучше слухайте, что начальство вам скажет. Вот посовещаются они – тогда и будет все ясно.

– Ладно, уразумели, – сказал Гришка. – Ты вот только скажи нам, с какого это переляку скачки вдруг решили ноне устраивать по такой слякоти? – вспомнив про байгу, спросил Гришка.

– Гости приехали – надо уважить. Вот только закончится совещание – сразу и начнем.

– Как-то не по-людски все… – засопел Гришка. – К таким вещам обычно загодя готовятся.

Урядник хмыкнул.

– А то вы не готовы! Чай, кажен день упражняетесь.

Он говорил правду. Боевая готовность в войске была высокая. Все, как раньше: и выездка, и конкур-иппик, и владение шашкой, и скачки с препятствиями… Разве что соревнований не устраивали – не до этого было. Хотя весной двадцать седьмого по инициативе здешних купцов и промышленников, собравших деньги на призовой фонд, такие соревнования все же провели.

Конники съехались тогда, считай, со всей Маньчжурии. Здесь были и атаманцы Семенова, и бывшие лейб-гусары с такими же бывшими уланами, драгунами, кавалергардами, кирасирами и конногренадерами. Победил тогда всем на удивление ротмистр Шатуров, которого соперники и в счет-то не брали. Мол, он же давно в седле-то не сидел и вообще какой из него конник – канцелярская крыса и всего-то. Но все, кто говорил так, плохо знали его биографию.

Шатуров еще в училище слыл лихим наездником. Когда служил в царскосельском лейб-гвардии полку, он не раз побеждал на скачках, которые были украшением каждого праздника. Но больше всего он любил конкур, где можно было показать не только свою удаль, но и умение управлять лошадью. А лошади его никогда не подводили, видно, потому, что чувствовали опытного седока.

Особо ему запомнилась гнедая по кличке Марта, которую он жеребенком привел с государственного Стрелецкого завода и воспитал в своем духе. У кобылицы оказался врожденный талант, и она одинаково хороша была как в выездке, так и в конкуре, гладких скачках и скачках с препятствиями. Шатуров сам ее учил всем аллюрам – шагу, рыси, иноходи, галопу и прыжкам. Хорош был и ее парадный шаг, и пассаж, даже пьяффе и пируэт, которые присущи обычно цирковым лошадям.

Марту убили в первом же бою. После этого у него был арабский жеребец, потом английский гунтер. Когда того выкрали махновские бандиты, у него появился вороной белоногий жеребец по кличке Султан. С ним он и закончил войну. Когда уходил за кордон, продал ее цыганскому барону – деньги были нужны.

В этот раз Шатуров снова решил побороться за приз. Для этого он и коня себе присмотрел – каурого дончака-трехлетку. Донская порода всегда ему нравилась. Лошади то крупные, неприхотливые, резвые и при этом очень выносливые. А если им еще хорошего хозяина…

Целую неделю ротмистр гонял каурого по лугам, готовя его к скачкам. Поначалу животина ленилась, работала плохо, а когда поняла, что ей не переупрямить седока, стала потихоньку подчиняться ему. Прежний-то ее хозяин, офицер из штаба Семенова, не шибко ей занимался. Застоялась она у него, обрюзгла. Испортил бы он коня, если бы не Шатуров, который не пожалел выложить за животное приличную сумму. Опытный глаз подсказал ему, что это именно то, что он искал.

– А ты не желаешь поучаствовать в скачках? – спросил накануне Болохова ротмистр.

Александр только развел руками.

– У меня и лошади-то нет, – ответил. – Да и в седле я давно не сидел.

– Тогда приглашаю поболеть за меня. Если приду первым – шампанское за мной.

В это утро Шатуров явился на службу раньше всех. Увидев висевший в приемной новенький портрет императора, обрадовался. «Молодец все-таки этот Болохов, – мысленно похвалил он товарища. – Сказал – сделал. Да и Николай Александрович у него похож на себя! Ну, прямо живой. Ей-богу, генералу понравится».