Gurulev - Rosstan

Илья стал ласковым: крепко, видно, его жизнь обломала. Несладко было на чужой стороне. И боязливый какой-то. Отказаковал, видно, Илья. Боится мужик заграницы, хоть и злобу имеет за свои муки большую. Недаром по ночам кричит, зубами скрегочет.

Народ то уж как-то пообвык в коммуне, а Илье все внове. И тут он чего-то боится. Присматривается. Федоровне известно, что у него на уме. Думает Илья: «А ладно ли, когда все общее?» Видно, никак мужик в толк не возьмет, что вернулся бы он к пустому двору, не будь коммуны. Не знает Илья, как горбатили его недоросший сын Савва и она, Федоровна, у чужих людей, на чужом поле.

Степанке – тому все просто. А значит – хорошо. У многих есть отцы, и у него теперь есть.

Первые дни отец Степанку ни на шаг от себя не отпускал. Все ему казалось – не помнит его младший сын, забыл.

Степанка грубел голосом.

– Я, тятя, помню. И как жили, и как за хунхузами ты ушел.

– А сивого жеребца помнишь?

– Помню.

– Хороший жеребец был. Последний раз я его на Хайларском базаре видел. Меня углядел – заржал. Остарел, поди, теперь Сивый.

В один из первых дней появления в коммуне Илья решил съездить в Караульный, к своему старому приятелю Алехе Крюкову. Да заодно и в поселке побывать, взглянуть на свой старый дом. Хоть и заколочен теперь дом, закрыты его окна щелястыми досками и двор порос бурьяном, душа Ильи никогда не покидала этот дом.

Алеха встретил Илью радушно. Облапил мосластыми руками, мокро сунулся в усы, в небритые щеки.

– Ждал я тебя. Виню себя всегда, что не уговорил тебя тогда уехать из-за Аргуни.

Илья знал, что Алеха начнет этот разговор.

– Вины твоей здесь нет.

За эти годы подкачал и Алеха. Несладкая жизнь в революцию эту самую, видно, была. Узкими овражками морщин изрыто лицо. Только глаза по-прежнему синие, неуспокаивающиеся.

Мужики сидели за широким столом, пригладывались друг к другу – времени-то сколько прошло, – прощупывали осторожным разговором. После первых рюмок, когда безбоязненно распахнулась душа – не забылась старая дружба, – Алеха спросил напрямик:

– Как жить думаешь? В коммуне или своим хозяйством?

Илью и самого этот вопрос донимает не первый день. И так вроде плохо, и эдак нехорошо. Ответил осторожно:

– Там видно будет.

Трудно Илье решиться. Хотя вроде и решать нечего, все решено. Из коммуны уйдешь – от голода взвоешь. Непривычно это – коммуной, вместе всем жить, а придется.

– А я сам хозяйствовать решил, – Алеха снова наполняет рюмки. Наливает вровень с краями, щедро.

Хорошо под водку разговор вести. В дымной от многих самокруток горнице плавают добрые, ласковые слова – вспоминают казаки давнюю молодость, легкие походы, гульбища. Тяжело падают на пол, разбиваются в тоске и обиде слова о мытарствах на чужой стороне, об Усте, против отцовской воли покинувшей дом, о Николае, забывшем в этот дом дорогу.

– Вот так и живем со своей старухой, – Алеха медленно пьянеет.

Пьянеет и Илья. Расстегнул ворот на жилистой шее, навалился грудью на столешницу.

– А народ там ничего. Это я тебе про коммуну говорю. Только вот мне непонятно: зачем Ганю Чижова там приголубили. Его ж никакой хороший хозяин держать не будет.

– Споем, что ли? – Алеха поднял голову. Не дожидаясь ответа, повел хриплым голосом:

Н-не-ве-ейтеся, ч-чайки, над мо-о-орем, В-вам некуда б-бедненьким се-е-сть…

Только в коммуне услышал Илья эту новую песню. Но для него она по-особому понятна, близка.

Лет-ти-ите в страну Забайка-а-алье, Н-несите печа-альную ве-е-сть.

Хорошая эта песня. В ней и тоска, и удаль, и отрешенность. Воины окружены врагами. Но не будет плена, не будет позора.

…Погибнуть здесь на-а-ам суждено-о.

Дребезжат оконные стекла, плывет сивый махорочный дым, багровеют в натужном реве шеи мужиков, липнут к мокрым лбам спутанные, поредевшие чубы.

…Па-атр-роны у нас на исхо-о-оде, С-снаря-ады уж вышли давно-о…

– Люди работают, а они ханшин лакают, – сказал, картинно появившись в дверях, Федька. Лицо его цветет улыбкой.

– Федька! – обрадовался хозяин. – Мы тебя ждем.

– Смотри-ка, ждем, – тихо изумилась жена. – Бутылку у парня заметил в кармане, вот и ждем.

Но Алеха расслышал.

– У меня и своей выпивки хватит, баба, – а Федька мне заместо сына. Как друг.

«С чем это парень приехал? – забеспокоилась старая Крючиха. – Не иначе в коммуне был. Об Усте, видно, что привез».

Крючихе есть о чем беспокоиться: ее Устя там у себя в коммунии в какой-то женотдел записалась. Да мало записалась – в старших ходит. Бабье ли это дело? Сказывали люди: с Северькой, мужем своим, даже ругается, нрав свой женотдельский показывает. Какому мужику такое дело поглянется? А председатель коммунский, партейный Иван Лапин, хвалит вроде бы Устю.