Gurulev - Rosstan

Погоныч у Митрия попался глазастый и с удовольствием кричал о каждом человеке, появившемся на дороге. Погонщик первый заметил пешего человека.

– Дядя Митрий! Эвон с дороги человек к нам свернул. Пехом дует. Чудно!

Пеших здесь не бывало, и Митрий даже быков остановил. Перестали пахать и другие мужики.

Митрий полез в карман за кисетом: раз остановился, так хоть покурить. Время дорого. Он внимательно вглядывался в чужого, муслил бумажку, свертывал цигарку.

Чужой подошел уже близко, бросил на землю котомку, снял фуражку. Митрий, как лунатик, медленно шагнул вперед.

– Илюшка, – сказал он неуверенно. – Да ты же, Илюха! – крикнул вдруг Митрий. – Стрельников!

Мужики медленно, теперь уже молча, сходились, выставив руки вперед. Обнялись. Оставив волов в борозде, прибежали Северька, Григорий, Леха.

Было чему удивляться: вернулся Илюха Стрельников, муж Федоровны, которую все давно считают вдовой. Ушел, сколько уж лет тому, Илюха за Аргунь, в погоню за хунхузами, угнавшими скот, да так и сгинул. А теперь вот он, живой. Только постарел мужик, увял.

– Баба моя как? Ребятишки? – не спросил, а выдохнул.

– Живые, здоровые, – успокоили Илюху. – В коммуне в нашей живут.

Илюха поднял глаза.

– Не бросили, значит. А про коммуны я слыхал уже.

Повезло Илюхе. Столько времени пропадал, а вернулся. Не всякому удается. Не зря в поселках старух много, а стариков меньше. Много меньше.

Мужики уже по третьей самокрутке выкурили. А разговор все идет. Стрельников про дом, про поселок, про новую жизнь спрашивает, пахари заграницей интересуются, где мотало посельщика шесть лет.

– Дай, – вдруг сказал Илюха и шагнул к плугу. Навалился на отполированные ладонями чапыги. – Пошел! – крикнул быкам. Быки послушно заскрипели ярмом, запыхтели, лемех врезался в землю. На лбу у Ильи вскоре выступили капли пота, на рубахе, меж острых лопаток, темная бороздка появилась. Но мужик плуг не оставляет. Идет круг за кругом.

Несколько лет назад отбили хунхузы у караульнинцев десяток лошадей.

Время было горячее, покос, и желающих гнаться за хунхузами нашлось еще только двое. Но и они вскоре вернулись. А Илья пошел дальше в глубь Китая. Илюхе не след бы ехать одному, но мужик он упрямый.

И повезло вначале казаку. Нашел он и признал двух своих коней на хайларском базаре. Не вытерпел и кинулся на обидчика. И упекли избитого Илюху Стрельникова в кутузку. Только через несколько лет удалось Илье вырваться из проклятой ямы. И опять скитания. На родину вернулся с другого конца – через Владивосток. Месяца три жил на станции Океанской. И вот теперь только железной дорогой добрался до своих степей. Добрался, а не верится.

Тяжело сопящие быки вдруг встали. Но Илья только в работу вошел. Жалко ему бросать пахоту. Привычно размахнулся, стегнул бичом по крутым бычьим спинам. Но быки будто того и ждали, легли на землю.

– Выпрягай, паря. Шабаш. Время пришло.

Но шибко, видно, наскучил Илья по работе. Поднимает быков ременным бичом. Быки уткнули рога в землю, глаза смотрят тускло, наливаются краснотой. Северька уже пустил свою упряжку пастись, теперь смотрит, как радостно мается Стрельников.

– Пустое дело, – подошел Эпов. – Эта животина свое время хорошо помнит. Да и обедать пора.

У балагана опять разговор про Илюхины мытарства пошел, про его редкую удачу.

– Притащили меня в тюрьму. Только на другой день дали краюху хлеба да селедку. А воды не дали.

– Забыли?

– Забудут. Специально не дали. А потом расспросы: кто такой да зачем, да откуда. Я им говорю: коней моих помогите вернуть… Куда там. А у меня во рту все пересохло. Кажется, зубы начнут сейчас колотиться. Мука. Потом увезли меня в Харбин. Там полегче стало.

Уже не били. Кормили раз в день. Сунут чашку чумизы…

Илья заночевал вместе с пахарями. Хоть и близко до семьи идти осталось, а решил заночевать. Пообвыкнуть немного надо: себе поверить, что дома. Столько лет ждал встречи с семьей, еще одна ночь осталась – немного.

Утром, прощаясь с пахарями, спросил:

– А самого меня в коммуну примут?

– Примут, примут, – успокаивали его. – Чего не принять?

Долго стояли казаки, смотрели вслед Илье, пока не скрылся он за зеленым увалом.

X

Илья вернулся. Не гадала Федоровна, не ждала его уже давно. Сколько лет свечки ставила за упокой мужниной души, писала в поминальники – грех-то какой! – а он живой все это время был.

Кружится Федоровна у печки с чугунками, вдруг затихнет, вспомнит про мужа: да верно ли он вернулся, не приблазнилось ли все? По душе – холодком. Федоровна тихонько из двери выглянет: да нет, не приблазнилось, вон он, Илья, телеги коммунарские чинит. Худой только, старый уже, а он, Илья. Крестится Федоровна: не умом ли она трогается?