Gurulev - Rosstan

– Семен, смотри, что там такое деется.

– Где? – пастух приложил руку козырьком.

– Да вон где! – крикнул Степанка. – Коров кто-то отшибает.

Далеко впереди маленькие всадники сгоняли в кучу коровенок, теснили их к реке.

– Бандиты, уш-уш!

Шапка свалилась с головы Дулэя, лицо злое, под морщинистой кожей бегают желваки. Старик сорвал берданку, низко пригнулся к луке седла и ударил коня нагайкой.

Степанка сразу же отстал от пастуха. Он хлестал Игренюху ременными путами, колотил пятками, дергал повода.

Семен выстрелил на скаку. Грабители круто повернулись в своих высоких седлах, и трое из них бросились навстречу пастуху, сбили его на землю.

Только теперь Степанка увидел на плечах у бандитов погоны. Один из них спешился, схватил Дулэеву берданку, пнул старика. Двое других прямо с седел секли пастуха нагайками.

– Штепа, домой беги! – донесся до Степанки сдавленный голос друга.

Степанка повернул Игренюху к поселку и почти тотчас услышал, как над головой свистнула нагайка, и боль судорожно схватила плечо и грудь.

– Не трожь его больше! – крикнул второй казак и схватил Игренюху под уздцы. – На такой вислобрюхой пропастине хотел убежать, – и обидно засмеялся.

От удара ситцевая рубаха на Степанке лопнула: тоненькой струйкой текла кровь, пропитывая рубаху. Подпаска сдернули с седла, толкнули к связанному Дулэю. Красивый и статный казак ременными путами стянул парнишке руки.

– Так-то спокойнее будет.

Бандиты спешили. Отделив от стада голов шестьдесят и гикая, стали грудить его к Аргуни. Но один из всадников вдруг увидел на отшибе огромного черно-белого быка и решил присоединить его к добыче.

– Смотри, пороз-то какой бравый. Я его сейчас притурю.

Черно-белый бык имел гордую кличку – Мурза. Хозяина у него определенного не было, и принадлежал он всему поселку. Зимой кормил его тот хозяин, к чьему двору он прибьется. Но пороз никогда долго у одного хозяина не жил, гулял из двора во двор. Мурзе были всегда рады: телята от него рождались крепкими.

Глубокой осенью быки покидали стадо и уходили в степь. Как-то Степанка ездил с братом Саввой за сеном и увидел картину, заставившую относиться к Мурзе с еще большим уважением.

Подъехали к зароду и увидели на его вершине собаку. «Чего она тут?» – успел подумать Степанка и в ту же секунду понял: волк. Волки окружили одинокого быка, но взять его не могли: бык залез в зарод, выставив навстречу врагам тяжелую голову с крутыми рогами.

Услышав людей, волки убежали. И пока Степанка накладывал воз, бык был рядом, дружелюбно сопел. Но идти в поселок отказался: надеялся на свою силу.

Мурза теперь стоял на пригорке и смотрел на приближающегося всадника. Всадник крикнул, но бык не двинулся. Тогда казак заехал сзади и ударил быка нагайкой по лоснящейся спине. Этого-то и не стоило делать. Никто в Караульном не ударил бы быка, не опасаясь жестоко поплатиться.

Мурза мгновенно, словно давно к этому готовился, круто повернулся – брызнула земля из-под копыт – и ударил лошадь в живот.

– Так вам, сволочи, – шептал Степанка, забыв про боль.

Лошадь упала, забилась. В широкий разрыв показались синие кишки.

Казак сорвал из-за спины винтовку, выстрелил в быка. Черно-белой громадой раненый Мурза кинулся на обидчика. И запоздай казак со вторым выстрелом, не сидеть бы ему больше в седле, не носить фуражку с желтым околышем.

Грохнувшись на колени, в страшной предсмертной муке Мурза поднял лобастую голову, заревел тоскливо, оповещая степь о своем конце.

На рев вожака десятками голосов откликнулись коровы. Они с ревом столпились вокруг побоища, шумно нюхали кровь, возбужденно рыли землю копытами.

Бандиты, прихватив Дулэевого коня и часть стада, уходили к Аргуни.

– Как бы коровы нас не затоптали, – со страхом сказал Степанка. – Сейчас друг друга на рога начнут поднимать.

Старый пастух молчал, сдерживая стоны, пытался развязать стянутые веревкой узловатые руки. Степанка выгнулся, вцепился зубами в веревку. Через минуту на деснах появилась кровь, заалела веревка, но Степанка грыз и грыз жесткую веревку, плевал на землю.

Видимо, много прошло времени, прежде чем Дулэй освободил руки. Он с трудом сел на землю, нашарил за пазухой ганзу, набил табаком, сунул ее в рот. Но потом словно опомнился, достал нож, освободил от пут Степанку и свои ноги. И заплакал. Плакал он молча. Лицо было спокойное, даже угрюмое, а из узких прорезей глаз текли слезы, скатывались по бурым морщинистым щекам, застревали в седой бороде.