Gurulev - Rosstan

Ослепший от ярости Федька скоро догнал хорунжего. Он не выстрелил ему в спину, не ударил шашкой. Пролетая мимо, прямо со своего седла прыгнул на круп чужого коня, жесткими пальцами сдавил шею хорунжего, вместе с ним мешком свалился в коричневую траву.

Федька душил врага, бил его головой о жесткую землю, плакал и скрипел зубами. Затем выхватил широкий и длинный кинжал, ударил несколько раз под Георгиевский крест, и кончик ножа каждый раз царапал камни.

Залитый кровью, без коня, со страшным, почерневшим лицом Федька вернулся в поселок. Бой уже кончился. Возле плетня под охраной партизан сидели четверо пленных.

– Не надо нам пленных, – сказал Федька устало. – Не должно быть сегодня пленных.

– Раз взяли, куда их теперь денешь, – возразил Николай. – Не дури.

– Не будет им теперь от меня пощады. И за границей не скроются, – Федька дышал тяжело, кусал спекшиеся губы.

Затихла стрельба, и Грушанка погнала Игреньку в поселок.

После встречи с партизанской сотней, едва стихли в ночи топот и людские голоса, она поправила на спине коня курмушку, служившую ей седлом, и тихонько потрусила в сторону Тальникового. На хребте – отсюда днем поселок уже видно – спешилась, села на холодный камень. Поводов из руки не выпускала.

Вскоре там, внизу, глухо, как из-под шубы, закричали, ударили выстрелы.

Страшно чего-то стало Грушанке. Виделось: веселый рыжий парень летит на коне, узкая улица, а парень большой, всю улицу собой занимает от плетня до плетня, и все пули в него, в него.

Девка торопливо перекрестилась: и надумается же такое. Да и потом, мало ли она за такую войнищу мертвяков видела. И рыжих, и всяких.

Шум в поселке утих быстро. По-доброму Грушанке надо бы еще немного переждать, но на камне уже не сиделось. Себе и то не сказала бы девка, что поспешила она в поселок из-за молодого знакомого партизана.

Оставила Игреньку у ключа. Забежала на минутку домой – все в порядке дома – и в улицу. Кинулась в ограду, где в тени, окруженные народом, смирно лежали убитые. Рыжего парня среди убитых не было. Не видно его и среди тех, кто снует по двору.

Тальниковый – поселок маленький. Обойти его – раз плюнуть. Грушанка нашла Федьку на заполье, около давно заброшенной кузницы. Привалясь к трухлявой стене, он курил, и лицо его было спокойно.

Бабьим сердцем поняла Грушанка, что не надо ни о чем сейчас расспрашивать парня и уходить от него не надо. Села рядом. Молчала. Мяла в зубах соломинку.

Долго так сидели. Потом Федька обнял девку за плечи, притянул к себе. Стал целовать. Но жесткие губы у парня. Не целует, а кусает. Колет щетиной усов и подбородка.

В стоге сена сидел, прислушивался к людским голосам в улице посельщик Лучки Губина, Петр Пинигин. Поджидал темноты. Сидел тихо. Даже сердцу не давал громко стучать. Найдут – не пощадят. И, странное дело, шибко доволен Петр, что выцелил он Лучку, а не кого другого. А потом почти всех порубили, повязали партизаны, а он, Петр, на свободе и сегодня ночью уйдет за реку.

Назавтра Лучку и еще двоих партизан, убитых в бою, хоронили. Полк вышел со знаменем. За гробами вели боевых коней. Опустили голову кони, понурились. А в одном из дворов ржал жалобно, нагонял тоску маленький лохматый конек.

На Караульском кладбище выросло еще три могильных холмика. Много их выросло за последние четыре года. Хватит уж хоронить молодых и крепких казаков. Редеет поселок. Но ружья еще заряжены. Нельзя еще повесить шашки на стены в беленых горницах.

Здесь, на кладбище, узнал Федька, что выцелил Лучку не хорунжий, а все тот же посельщик Петр Пинигин.

Лучше б оглохнуть ему, Федьке, чем услышать такое.

После уничтожения чипизубовской банды полк недолго простоял в Караульном. Под крик утренних петухов ворвался на поселковую улицу запыленный нарочный. Остановился у штаба. Нарочный с трудом слез с седла и на занемевших ногах поднялся на высокое крыльцо.

– Командира полка. Срочный пакет! – крикнул он дежурному по штабу вместо приветствия.

Дежурный, привыкший за полтора месяца к легкой жизни, лениво зевнул.

– Спит он еще. Может, утра подождем? Светает ведь.

– Я всю ночь скакал. Срочный пакет, – твердо сказал нарочный. – Коня чуть не угробил…

У дежурного сон прошел.

– Я мигом. Сейчас пошлю рассыльного.

Осип Яковлевич пришел скоро, минут через десять. В глазах – тревога.

Нарочный протянул мятый пакет.

Смолин торопливо разорвал пакет, быстро пробежал глазами белый листок.

А через час серебряно запела труба, играя сбор.