Gurulev - Rosstan

Полк выступал поближе к железной дороге, за которую еще продолжал цепляться покинутый японцами атаман Семенов.

– Хватит с бабами нежиться, пора дело делать, – объяснил Смолин содержание пакета сотенным командирам.

Провожать партизан сбежался чуть ли не весь поселок. Пришел даже Сила Данилыч, но стоял на отшибе, сторонясь и богатых и бедных.

Ганя Чижов, еще полтора месяца назад отчисливший себя из полка, тоже прибыл на площадь. Ганя собрался в дорогу. Ичиги смазаны тарбаганьим жиром, в тороках привязаны старая курмушка и мятый котелок.

Следом за Ганей прибежала его жена.

– Не пущу! – кричала она, хватаясь за стремя. – Как я с такой бороной останусь?

– Война, баба, – солидно отвечал Ганя, отпихивая жену унтом. – Как-нибудь проживешь. Не ты одна такая.

– Остался бы, ирод! Хлеба бы заработал! Егорша без штанов!

– В дезертиры меня уводишь? – Ганя покачал кудлатой головой. – Дура ты темная.

Но Ганина баба расстраивалась напрасно. Чижова в поход не взяли. Пользы от него все едино нет. Но Смолин пощадил Ганино самолюбие, сказав, что кому-то нужно оставаться. Было оставлено еще человек десять партизан и среди них Иван Лапин, которого по-прежнему мучила раненая нога.

С Иваном у Смолина еще раньше был особый разговор.

– Мы тебя, паря, оставляем не потому, что ты хромаешь. Был бы здоров – все равно бы оставили. Нужно, чтобы в Караульном Советская власть была. Вот и разворачивайся, ты большевик. А это, сдается мне, потруднее, чем воевать.

Партизаны хорошо отдохнули в поселке, выспались. Бабы залатали рваную одежонку; зажили у коней сбитые спины. Сытые кони теперь у партизан. Переход в пятьдесят верст – раз плюнуть.

Сила Данилыч давно узнал под Северькой своего жеребца. Жалко Силе Лыску. Но опять-таки, с другой стороны посмотреть, хорошо, что жеребца украл Северька, а не хунхуз какой-нибудь. Если партизаны останутся у власти, зачтется это Силе. Но жеребец-то, жеребец-то какой! Картинка!

Северька, увидев, как Сила разглядывает коня, подъехал к нему. Хоть и не чувствовал он за собой вины, а сказал наигранно весело:

– Вот белых разобьем и отдам тебе Лыску, дядя Сила. Хоть и привык к нему.

– Что ты, что ты, – замахал руками Сила Данилыч, – владей. Дарю я его тебе.

Сила ласково погладил Лыскину морду и пришел в хорошее настроение. «Зачтется мне жеребец, ей-бог, зачтется».

Над площадью стоял гул. Выдерживая ряды, полк выходил на дорогу.

Люди провожали своих посельщиков в новый поход. Без малого триста лет, с тех пор как стоит поселок, по десятку раз на памяти каждого поколения караульцев садили они свою молодежь на коней и отправляли в поход. Разные это были походы. Но каждый раз уходило больше, чем возвращалось.

Горько смотрели вслед уходящему полку бабы, курили крепкий самосад мужики.

XI

После ухода полка жизнь в Караульном поутихла, спряталась по избам. Вечерами не слышно на улицах гармошек, девичьих частушек. Ползал по поселку липкий слушок: «Из трехречья белые должны нагрянуть. Всем, кто якшался с партизанами, – крышка».

Опять ночами люди прислушивались к лаю собак, ждали конского топота и стрельбы.

А перед закатом солнца над Казачьим хребтом появилось блестящее продолговатое пятно. Вроде облака с резко очерченными краями. Но оно было высоко-высоко в небе и сочилось ярким светом.

Крестились люди, с испугом смотрели вверх.

– Не иначе знаменье.

И все видели: верно, знаменье.

– Смена власти будет. Конец антихристам.

– А можа, белым каюк?

– Всякая власть от Бога.

– Говорят, Семенову вместо японцев мериканцы будут помогать.

– Быть чему-то. Беде, видно.

И беда пришла. Она пришла чуть ли не через неделю, но это не помешало Костишне, Федькиной матери, сказать, что знаменье исполнилось.

В этот день Степанка вместе с Дулэем должны были пригнать стадо пораньше: суббота. По обычаям караульнинцев в субботу топили баню, раньше обычного доили коров.

Гурт скота, выгнувшись крутым полукружьем, медленно продвигался вперед к коричневым увалам. Некоторые коровы ушли так далеко, что казались игрушечными.

Дулэй и Степанка, громко разговаривая, поднялись на релку, откуда хорошо наблюдать за широко разбредшимся стадом. Дулэй курил набитую крепким самосадом ганзу, надсадно кашлял, вытирал слезящиеся глаза. Степанке хотелось спать. Солнце пригревало мягко, по-осеннему. Он лениво оглядывал степь. Но вдруг, привстав на стременах, туго подобрал повода.