Gurulev - Rosstan

На ночлег Лахов остановился на берегу большого, но довольно-таки уютного залива, о существовании которого и не подозревал. Он отъехал от турбазы совсем немного, каких-нибудь пять километров, попетлял среди сопок по степным дорогам и, взяв резко к востоку, неожиданно вкатился в долину, выходящую к Байкалу. И удивился тишине. Там, около турбазы и близ наезженных дорог, Байкал страдал от ярмарочного многолюдства и чуть ли не уличной тесноты машин, а здесь на двухкилометровую береговую полосу залива пришлось всего два-три ярких палаточных пятна. Они лишь подчеркивали пустынность этого угла.

Лахов и сам не мог четко объяснить, почему он уехал с турбазы, почему так быстро расстался с Ксенией. Взял и уехал. Получилось это не совсем ладно, вроде неуклюжего бегства, но Лахов почувствовал, что надо было уехать, и он уехал. Все равно ничего доброго из разговора не получилось бы: Лахов был потерянно взволнован этой неожиданной встречей, теплым светом в глазах Ксении, больной своей виной неизвестно перед кем, быть может, перед своим прошлым – почему виной, что он сделал плохого? – но все равно виной, он чувствовал эту вину хотя бы потому, что когда-то, прежде, он думал жить только настоящей жизнью, а жизнь-то не всегда получалась настоящей. И за все это было больше всего неудобно перед Ксенией. И еще Ксения спросила:

– Алешка, а где Гошка? Ну Гошка, твой двоюродный брат.

– Кажется, он умер, – ответил Лахов.

– Как умер? И почему – кажется?

– Да вот… – Лахов посмотрел на Ксению и, стыдясь самого себя, беспомощно развел руками. – Как-нибудь я тебе обо всем расскажу, но не сейчас.

Лахов стал прощаться. Торопливо пробормотав, что он завтра приедет и непременно с утра и они вместе куда-нибудь съездят, он сел в машину.

– Хорошо, приезжай завтра, – сказала Ксения на прощание, и в ее словах Лахов услышал только то, что они и должны значить: приезжай, я буду тебя ждать. Ни обиды, ни даже скрытого недовольства не было в ее словах. Ксения не изменилась, она и прежде умела угадывать чужое настроение, умела угадывать и, главное, понимать.

Тяжелым темным пологом тучи прикрыли землю, отгородили ее от луны и звезд, не было сегодня и вечерней зари, и тусклый безвольный вечер рано налился чернильной темнотой. Лахов кинул в костер чуть ли не половину принесенных дров, и огонь загудел, заметался под ветром с новой силой.

Так что он знал в последние годы о Гошке, младшем сыне дяди Миши, который, чуть выпив, нередко говорил отцу Алексея:

– Знаешь, еще почему мне умирать страшно? Вот мы с тобой родственники. И знаем, что родственники. И всю мы свою родню знаем и помним. Случись что – один на один с бедой не оставят, свой своему поневоле друг. А мы умрем, наши дети друг друга знать не будут, растеряют всю родню.

Лахов, тогда еще совсем молодой парень, переглядывался с рыжим Гошкой, посмеивался над словами пьяненького дяди Миши, не верил ему.

А теперь Гошка умер, и он не знает даже, где он похоронен, да и о том, что братан умер, Лахов узнал случайно от людей, а те в свою очередь и сами еще от кого-то слышали. Лахов в смерть Гошки поверил легко. Все к тому шло. Лет пять как поехал-покатился Гошка под крутой уклон и докатился до пьяного бродяжничества.

В последние годы Гошка работал в таежной деревне на севере области то ли лесником, то ли кем-то в этом роде, в общем, был связан с лесом. Лахов приехал в эту деревню, соблазнившись обещанной Гошкой охотой и рыбалкой. Вот там-то он и встретил последний раз Ксению, молодую учительницу местной школы, свою знакомую еще по городу. Да, именно там он и видел ее в последний раз.

К Гошке Лахов приехал тогда в нелегкий момент: братан едва стал входить в жизнь после тяжелой беды. Он уже давно временами выпивал без меры, и в тот злосчастный случай напился, сел к своему собутыльнику на трактор и на вдрызг разбитой издерганной лесной дороге вывалился на гусеницу слепой машины. Гошке еще повезло: ему изжевало гусеницей лишь одну руку по локоть и врачи спасли его от болевого шока и гибельной потери крови.

Гошка повел гостя на недалекое озеро, богатое, по словам Гошки, окунем и щукой. К удивлению Лахова, однорукий Гошка довольно ловко настроил снасть для подледного лова и лихо потаскивал из лунки окуней.

Рыбалка у Гошки шла удачливо, его круглое рыжее лицо порозовело, голубые глаза стали веселыми и ласковыми, как в детстве. Рос Гошка застенчивым и ласковым, готовым к услуге, отзывчивым на веселое слово, наивно-романтически бредящим дальними странами и краями. И вот тогда, на подледной рыбалке, Гошка, уже обмятый и обломанный жизнью, узнавший, как неласково солнце в дальних чужих краях, однорукий, с первыми горестными складками на лице, от плохо скрытого удивления и молчаливой похвалы Лахова вдруг радостно засветился и стал походить на того прежнего Гошку, когда еще были живы его отец и мать.