Gurulev - Rosstan

Вернулся в тепло. Соня подоила корову: в избе пахнет парным молоком, сухим теплом русской печи, луком. Касьяну захотелось домой, в Чанингу.

На другой день с утра Касьян решил попроведовать земляка-чанингца Иннокентия Чертовских.

– Сходи, сходи, только к обеду вертайся, – сказал ему Семен, – а Кеха уже неделю, как из тайги вышел. Избу спешит строить. Здааровую избу строит.

Иннокентий многодетный, по последние два года около него в Чанинге только младший сынишка жил, которому в школу еще было рано. А старшие все в Беренчеевском интернате учились. Как подрастет парень или девка до семи лет – так из дома. Шибко переживал Кеха. А как пришло время отдавать в школу младшего, последнего, навьючил свою лошадь Кеха и ушел вокруг зыбких болот на Берендей. После, осенью, когда путь наладился, приезжал Иннокентий за остальным добром, хвалился:

– Ничего живем. Ребятишки все, почитай, кроме большака, со мной. В кино ходят. И мы со старухой ходим. А жить здесь без ребятишек – на кладбище ровно.

Касьян нашел Иннокентия на краю деревни, около белого сруба. Иннокентий земляку обрадовался. Расплываясь в улыбке, протянул широкую ладонь.

– Знал я, что ты здесь. Придешь, думаю.

– Вот пришел. Строишь?

– Строю.

– Большой дом.

– Мне большой и надо. Скоро старший мой из армии вернется. Да и мне надоело квартировать у знакомых. Ихняя семья да моя – тесно… Ты постой, сейчас ко мне пойдем. Посидим, поговорим.

Но Касьян остановил земляка:

– Чего я тебя от работы отрывать буду? Тебе день дорог. Мне потом еще нужно о Гришке узнать – слышал, я его привез? – узнать, как он там в больнице.

– И узнавать нечего. – Иннокентий сел на бревно, жестом пригласил сесть и Касьяна. – Вчера сообщение было, что в порядке он.

– Про вчерашнее знаю.

– И седни уже начальство с районом связалось – был я в конторе, – обещали там, что через две недели Гришка на своих ногах притопает. Так что и ходить тебе никуда не надо. Покурим вот лучше, а потом – ко мне. Ребятишек посмотришь.

День солнечный, теплый даже. Редко такие дни зимой выпадают. Хорошо – сидеть на бревне, курить самокрутку, щуриться на голубое небо.

– Как жизнь тебе здесь после Чанинги?

Кеха вопроса не понял.

– По-разному Берендей живет. И вот так живет. Посмотри.

Мимо новостройки пролетел, запрокинув голову, рыжий конь, запряженный в кошеву. В кошеве двое. Один отчаянно растягивал меха баяна, другой орал и свистел бичом. Издали, когда лошадь пронырнула узкую лощинку и понеслась по заснеженному косогору, это было красиво.

Касьян проводил взглядом гулеванов, тронул бороду.

– Праздник у кого-то. Весело гуляют. – Сказал то ли с завистью, то ли с осуждением.

Недалеко от сруба сутулится дощатая времянка с одним широким, чуть ли не во всю стену, окном.

– Рамы я здесь сейчас делаю, – махнул Иннокентий на времянку. – Зайдем.

Во времянке бело-желтые ровные брусочки – заготовки для рам. Пахнет стружкой, разогретой смолой, летом.

– Дай-ка я малость поработаю, – Касьян взялся за рубанок. – Да не бойся ты, не испорчу. Хочется помахать, хмель вчерашний выгнать. А потом Гришкой ты меня обрадовал.

– Ну давай, коль охота, – согласился Иннокентий. – И мне дело есть. Только не знаю, за что вперед взяться.

Касьян работал рубанком размеренно, неторопливо. Белая стружка вскипала над рубанком, как мыльная пена.

– Хорошая работа – дом строить.

– Веселая, – соглашается Иннокентий.

Поработали мужики недолго, но Иннокентий сказал «шабаш».

– Пошли ко мне. Работа никуда не убежит.

– Брат к обеду наказывал вернуться. Обидится, не приду если.

– Не хочу я тебя отпускать. Соскучился по своим. А мы так, паря: ко мне зайдем и к Семену.

Касьян для себя неожиданно, но словно думал уже об этом много, спросил:

– Так где тебе лучше живется, если о Чанинге скучаешь?

– Известно, скучаю. Кошка к одному месту привыкает, не то что человек. А там у меня ребятишки народились – выросли. Но опять же мне теперь свет электрический надо, кино надо, магазин надо. Я как-то еще там, дома, думал: почему это все для других есть, а для меня нету? И жалко мне Чанингу: во сне иногда ее вижу. Это молодым легко старые места оставлять… Жалко, а с другой стороны… У всякой вещи две стороны есть. Да не две, а больше. И каждая в свою сторону смотрит.

– Как это?

Иннокентий мохнатой рукавицей не спеша обмел с валенок стружку, повернулся к Касьяну.

– А хотя бы вот так. Вот сидишь в зимовье, мокрый, усталый, лампешка чадит, а над тобой самолеты реактивные летают. И все – издали. Хочется их поближе рассмотреть.