Reshetko - Chernovodie

– Че ты рубаху жалеешь! – не выдержал старик Грязев. – Ты посмотри, как он тебя размалевал! – тыча в красный рубец, отпечатанный на белом теле от плеча до поясницы.

– Да хрен с ним, с рубцом; рубец заживет, а где я рубаху другу возьму… Ну и сволочь! – Афанасий сокрушенно рассматривал порванную рубаху, покачивая головой. В глазах у мужика стояли слезы.

Обитатели лагеря, древние старики и малолетние дети, которые не могли работать на раскорчевке, заметили подходившего коменданта. Лагерь моментально обезлюдел. Стихли детские голоса. Все попрятались в свои временные жилища. Даже старик Христораднов, гордый и независимый, и тот залез в балаган, ворча под нос:

– Ну его к холере! Свяжись с дураком, сам дурак будешь!

Сухов довольно улыбался, у него поднялось настроение. Ему было приятно, как со страхом разбегались и старые и малые. Комендант остановился посреди лагеря, окинул взглядом скопище балаганов, постукивая плетью по голенищу сапога. Хотел что-то крикнуть, но вдруг передумав, двинулся по тропинке на берег Васюгана.

Клев был отличный. Танька Жамова стояла за черемуховым кустом, низко склонившимся над речной водой. Она напряженно следила за поплавком, сухой палочкой привязанной к леске, которую сплел отец из суровых ниток. Девчонка замерла. Чуть дрогнув, поплавок медленно поплыл в сторону. Смахивая рукавом старой материнской кофты, которая была на Таньке, капли пота с облупившегося от солнца носа, девчонка потянула удилище и почувствовала в руках упругую тяжесть. В воздухе серебром блеснул отборный васюганский чебак. Описав дугу, он плюхнулся в голубоватый речной ил. Танька схватила увесистую рыбу и стала насаживать ее на кукан.

– Кто разрешил?

Танька замерла и испуганно подняла глаза. Около нее стоял комендант.

– Я спрашиваю, кто разрешил? – он упивался испугом этого маленького существа. Которая не знала, есть у нее это право или нет его.

…Да что там Танька! Взрослые тоже не знали. Им их права никто не разъяснял. Каждое действие их было бесправно, на каждое движение нужно было испросить разрешение. Их карали лишь за то, что они воспротивились тому общественному укладу, с помощью которого власть решила их осчастливить – построить при жизни рай. Вот и строили они его своими руками. А кто не работал, тот и сейчас не строит. Раньше сидели на завалинке – зубами щелкали, теперь в прорабах ходят да надсмотрщиках с плетками в руках.

Что хотят, то и воротят…

Танька все так же испуганно смотрела на коменданта. От нахлынувшего страха у девчонки отнялся язык.

Сухов нагнулся и поднял удилище, валявшееся на примятой траве. Он равнодушно глядел на девчонку, с таким же равнодушием посмотрел на рыболовный крючок. В его глазах появился живой интерес:

– Ты гляди, фабричный! – удивился Сухов. Он деловито полез в карман галифе, достал складной нож и спокойно обрезал крючок. Снял с головы форменную фуражку и по давней мальчишеской привычке заколол крючок в подкладку. Затем так же неторопливо сломал о коленку удилище в нескольких местах, сложил обломки в пучок вместе с леской и закинул далеко в реку. Потом также бесстрастно, точно это был не человек, а механическая кукла, поднял с земли кукан с рыбой и закинул его в реку. Блеснув на солнце, чебаки еще некоторое время продержались на поверхности и затем медленно затонули в темной васюганской воде.

– Еще раз увижу, в яму посажу! – пригрозил он малолетней рыбачке и брезгливо закончил: – Пшла отсель, чтоб больше на реке не видел тебя!

Танька опрометью кинулась от коменданта в поселок. В балагане, лежа на топчане, девчонка долго и горько плакала.

Сухов с пьяной тупостью смотрел вслед убегавшей девчонке. Затем на лице у него появилось осмысленное выражение, что-то вспомнив, он плотоядно заулыбался. Распустив слюнявые губы, невнятно проговорил:

– Кухарка! – И, словно с кем-то споря или убеждая самого себя: – Положено, потому как комендант занятый…

Так, с этой кособокой улыбкой на лице, он пошел в поселок. Из-под фуражки выбивались русые, слипшиеся от пота волосы.

А вспомнил он вот что…

Ефим Глушаков уже несколько дней не вставал с топчана. И сегодня утром Мария слезно просила коменданта остаться дома, чтобы присмотреть за больным мужем.

Рядом с балаганом Глушакова Сухов подумал:

«Вот и будешь седни кухаркой – прямо щас!» – От мысли, которая зрела у него давно, рассмеялся, по-суховски внезапно. – Го-го-го!

На этот смех, какой-то неживой и страшный, из балагана выглянула Мария.