Reshetko - Chernovodie

«Шибко, плохой лето, шибко! – огорченно думает старая тунгуска. – Народу скоко, уй! Зверя распугают, птицу распугают! Совсем плохо!»

На топчане в избушке металась без сна Агафья.

– Душно. Дышать трудно…

На васюганскую тайгу рухнула водяная стена.

Ночная гроза старательно поработала на лесосеке. Окопанные накануне деревья вповалку лежали на земле. Остался только старый кедр. Наклонившись, он упрямо цеплялся обожженными корнями за землю. Из ямы у подножия кедра шел слабый дымок, который не смог залить проливной дождь. Земля набухла от сырости; бригадники зло чертыхались, поскальзываясь на мокрых сучьях и кореньях.

Со сложным чувством смотрел бригадир на поверженные деревья, рядами уложенные по деляне грозовым ветром, а на душе было неспокойно. Подавляя в себе непонятное беспокойство, Лаврентий повернулся к людям; найдя глазами зятя, сказал:

– Бери, Иван, тех, кто постарше и кто помладше. Одни пусть сучки обрубают, другие – в кучи стаскивают и сжигают! Поняли?

– Че тут не понять! – усмехнулся Иван, перехватывая в руках ловчее топор.

– Ноги берегите! – предостерег обрубщиков бригадир.

– Дядя Лаврентий, а дядя Лаврентий! – Федька теребил бригадира за рубаху. – Я пойду, кедру дожгу. Че он стоит!

Лаврентий посмотрел на одинокий кедр, потом на мальчишку:

– Вали! – односложно ответил бригадир.

На деляне закипела работа. Слышались резкие щелчки от ударов топора по упругим сучьям лежавших на земле деревьев. Звенели пилы, их звонкий ноющий звук постепенно глох, увязая в древесной мякоти. Подростки и женщины потащили первые охапки мохнатых еловых лап, морщась от жесткой и колючей хвои. Задымились первые кучи. Огонь набирал силу. Корчились от нестерпимого жара сучья, полетели вверх искры.

Федька, с упорством муравья, в одиночку возился около кедра. Спрыгнув в яму и задыхаясь от горького дыма чадивших корней, он старательно мочалил топором центральный корень, глубоко вонзившийся в землю. В тесной яме было трудно развернуться с топором; неловко размахивая, он старательно тюкал, пытаясь попасть в один и тот же руб; топор то и дело соскальзывал, врубаясь то в глину, то в жесткий корень. Дым разъедал глаза: Федька кашлял, вытирая ладошкой слезившиеся глаза, и тюкал, тюкал…

Проходивший мимо Кужелев заглянул в яму:

– Федька, кончай дурью маяться! Угореть захотел? Разожги костер, и пусть горит!

Мальчишка поднял голову.

– Щас вылезу! Маленько уже осталось! – Еще некоторое время слышалось тюканье топора, затем оно смолкло, и из ямы показался почерневший от дыма мальчишка. Он деловито набрал смолья, сбросил его в яму и разжег там костер. По стволу дерева поплыл густой смолистый дым, затем показалось багровое пламя.

Лаврентий окликнул Борщева:

– Осип! Пойдем подготовим место для штабеля: вся деляна кряжами завалена! – Лаврентий оценивающе оглядел лесоповал и негромко пробурчал: – Много еще понадобится бревен, ох и много, язви их…

Борщев, невысокий мужик с редкой русой бородкой и голубыми, почти синими, глазами, разогнулся и врубил топор в ствол дерева, которое очищал от сучьев.

Бригадир посмотрел на Борщева и, усмехнувшись, сказал:

– Помню, дед мой, Савелий Игнатьевич, учил за такие дела. По уху, правда не бил, но подзатыльники получал крепкие! Врежет затрещину и приговаривает: «Испортить вещь ума много не надо…»

– Дак че я сделал?! – Осип удивленно смотрел на бригадира.

– Да так! – махнул рукой Лаврентий. – Просто дедову науку вспомнил! – Жамов светло улыбнулся и закончил: – Во время сушки бревно от заруба лопается, понял? – И, согнав с лица улыбку, сказал: – Ладно, пошли!

Осип смущенно хмыкнул, выдернул топор, врубленный в ствол дерева, и пошел следом за бригадиром. На мужике были новые, еще не разношенные сапоги. Идти было неловко, кожаная жесткая подошва скользила на мокрых кореньях. Осип скользил на них, запинался, матерясь вполголоса.

Лаврентий оглянулся:

– Чего вырядился? – спросил он Осипа.

Борщев посмотрел на бригадира и зло ответил:

– Это, паря, у меня последний кулацкий достаток на ногах! Оставь их на стане, сопрут и глазом не моргнут! – Он яростно плюнул себе под ноги. – Вот жизня, мать ее за ногу! Двадцать годов добро наживал – все разом обчистили и самого, как кутенка, за порог выкинули. Спасибо, хоть сапоги оставили. Постеснялись, наверное, с ноги стянуть! – Осип язвительно хохотнул: – С тех пор я их с ног не сымаю – берегу!

– Неудобно же по тайге ходить!