Reshetko - Chernovodie

– От сволочь лупоглазая! – матерился Глушаков, потирая ушибленные колени. Затем наклонился через борт и злорадно сказал: – Купайся, дура, купайся!

Воронуха между тем подплыла к берегу и, хлюпая в жидкой грязи копытами, вышла на берег. Вздрагивая всем телом, она стряхнула с шерсти воду. Затем спокойно дала взять себя за повод и увести к другим лошадям.

Солнце все ниже клонилось к горизонту. Все сильнее окрашивалась в бордовые тона синеющая на горизонте тайга. От деревьев побежали длинные голубовато-серые тени. Кончался день, наступил первый вечер на новом месте. Из примятой сотнями ног травы поднялся потревоженный комар. Полчища кровопийц с жадностью набросились на измученных дорогой людей. Искусанные детские мордашки пухли на глазах. Они до крови расчесывали укусы, послышался нетерпеливый плачь. Матери, как могли, успокаивали их, отгоняя комарье от детей и от себя выломанными ветками. В ушах стоял сплошной звон. Табор гудел. Отовсюду слышались испуганно-истерические голоса.

– На погибель привезли! Палачи!..

Жамов путал лошадей. Они всхрапывали, яростно трясли головами, беспокойно сучили ногами.

– Сто-ой! – властным окриком осаживал очередную лошадь Лаврентий. Спутав последнюю Воронуху, он погладил ее по мокрой шерсти и задумчиво сказал:

– Это цветочки, Воронуха, ягодки впереди.

Кобыла повернула голову на человеческий голос, тяжело и шумно вздохнула, потом, неловко приподняв спутанные передние ноги, грузно скакнула вперед и, припав к земле мягкими подвижными губами, с жадностью захрумкала молодой и сочной травой.

– Отъедайся пока! – тихо говорил Лаврентий. – Зимой, однако, помотаем сопли на кулак. Если б можно было, Воронуха, наесться впрок.

Суматошная выгрузка закончилась и Лаврентий не торопясь стал осматривать новое место. За рекой синела такая же вода, залившая огромные пространства. За ливой – чернела тайга. Красное солнце, большое, опухшее, низко висело над горизонтом.

«Ну вот и приехали, – подумал Лаврентий. – Хошь не хошь, а обживать место надо!» – Его бледное лицо, не видевшее целый месяц солнца, со свалявшейся бородой, облепил комар, но Лаврентий ничего не замечал; он был весь погружен в думы.

Потянуло горьковатым дымком. Спецпереселенцы разводили дымокуры. Ядовитые клубы желто-зеленого дыма от тлевшей на костре травы поползли низко над землей, постепенно закрывая весь табор. Комар немного отступил. Люди вздохнули свободнее, начали делать временные навесы от непогоды, готовились ко сну.

На баржах загрохотали крышки, закрывали люки трюмов. И сразу стихли голоса оставшихся на барже людей.

Талинин давал последние указания Сухову, поселковому коменданту:

– Километров шесть выше по течению высажу следующую партию. Это будет седьмой поселок. Учти, он пока за тобой тоже. Руби дорогу между поселками и – раскорчевку, раскорчевку… Это сейчас главное. Понял?!

– Понял! – Сухов стоял, вытянув руки по швам.

– Заводи среди спецпереселенцев активистов, или, по инструкции, группу содействия. Ты должен все знать, кто чем дышит в лагере.

– Так точно!

У Талинина першило в горле от стелющегося по земле едкого дыма, слезились глаза. Он поморщился:

– Развели горечь…

– Комар заедает! – начал оправдываться Сухов.

– Вижу! – недовольно ответил Талинин и подал руку Сухову. – Сейчас отчаливать будем. До поселка Айполово, конца пути, еще далеко. – И уже с палубы парохода еще раз напомнил: – Обязательно появись на днях в седьмом поселке. Он за тобой, пока не пришлю туда коменданта И не забывай про раскорчевку…

«Дедушка» загудел, низкий рев покатился по водной поверхности. Из-под колес со свистом вырвался пар, сплошной гул заложил уши. Белые клубы пара, перемешавшись с дымами костров, закрыли все вокруг. Казалось, пар гремит целую вечность. Но вот он стих. Наступила неестественная тишина.

Матросы навалились на шесты, отталкивая нос парохода от берега. Шесты выгибались дугой, глубоко вязли в прибрежной тине. Матросы матерились, с трудом вытаскивая их из ила. Медленно провернулись колеса парохода. Поскрипывая ветхим корпусом, «Дедушка» неторопливо зашлепал плицами, выгребая на речную стрежу. Натянулись буксирные тросы.

Иван Кужелев стоял на берегу, рядом с баржей. На палубе, на краю борта стоял Кузьмич, рядом с ним Илья Степанович Широких. Иван, прощаясь, помахал им рукой. Кузьмич сдернул шапку с головы, обнажая незагоревшую лысину, особенно хорошо заметную в мягком прозрачном полумраке северной ночи. Старик погладил ее рукой и тихо проговорил: