Reshetko - Chernovodie

– Тише ты! – не сдержался Лаврентий. – Не видишь, инструменты.

– Осподи! – переживала Анна. – Хотя бы обыскивать не стали! – Она чувствовала, как сырое тесто под кофтой буквально жжет ее тело. Женщина боялась, что сейчас не выдержит, поправит примотанный сочень рукой, и обман откроется.

– Ничего нету! – доложил конвоир.

– Сматывайтесь отсель быстрее! – Стуков подозрительно переводил взгляд с одного спецпереселенца на другого.

Анна подхватила свою поклажу и быстро сбежала на берег.

«Кажись, пронесло!» – мысленно перекрестилась баба. Следом за Анной сошло все семейство.

– Пойдем, сосед, к моим, там свободнее! – предложил Прокопий, забирая свои вещи.

Зеверовы и Жамовы стали пробираться по берегу сквозь людской муравейник к калиновому кусту, где осталась лежать старуха Евдокия.

Лаврентий с узлом на спине ломился следом за Прокопием. В траве, поперек свежепримятого следа, лежала сваленная ветром пихта. Дерево ощетинилось полузасохшими, точно выкованными из железа сучьями. Лаврентий попробовал протиснуться боком между омертвевшими сучьями; мешал узел, и он больно напоролся о торчащий гвоздем обломок сучка. От резкой боли потемнело в глазах. Лаврентий в бешенстве скинул узел на землю и с ожесточением начал выламывать сучья из подгнившего ствола ударами ног, чувствуя, как сквозь подошву сапог в ступни отдает жгучая боль. Лаврентий свирепел все сильнее, яростный мат вырвался из перекошенного рта, на губах закипела пена.

Иван растерянно остановился и смотрел на беснующегося тестя. Затем сбросил свой узел и кинулся к Жамову, крепко обхватив его руками.

– Дядя Лаврентий, опомнись!

– Сволочи, сволочи! – бессвязно хрипел Жамов, вырываясь из крепких объятий зятя.

– Да опомнись же! – Иван сильно тряхнул Жамова.

Также внезапно, как вспыхнул, так и прошел приступ ослепляющей ярости. Лаврентий уже осмысленно посмотрел на зятя и тихо попросил:

– Отпусти, Иван!

Кужелев разжал руки.

Лаврентий обессиленно опустился на злополучный ствол и, морщась от боли, стал потирать избитые ноги. Затем поднял голову и посмотрел на родных, глядевших на него испуганными глазами. Мужик виновато улыбнулся.

– Че, думали, тятька с ума сошел? Не-е-т, не сошел пока! Не дождутся!..

Совсем рядом, за деревьями, запричитала Дарья Зеверова. Жамов поднял голову:

– Евдокия, однако, отмучилась! – грустно проговорил Лаврентий и поднялся с валежины. Анна часто закрестилась.

Старуха так и лежала под кустом, вцепившись маленькой высохшей ручкой в нежно-зеленую траву. Около нее на коленях стояла сноха и тихо голосила. Здесь же стоял, опустив голову, Прокопий и три сына. Младший, Генка, точная копия матери, невысокий, полный, круглолицый, плакал навзрыд, хлюпая покрасневшим носом. Николай, с неизменной гармонью, прижал к себе плачущего племянника.

Прокопий глухо застонал и бессильно опустился на траву.

Он смотрел на спокойное, ставшее вдруг чужим лицо матери, и в груди у него постепенно зарождался страх. Ему стало ясно, какая неумолимая, безжалостная сила занесена над их головами.

Смерти, смерти, начиная с Иртыша и кончая сегодняшней, а с неба светит солнце… и ни одно облачко не посмело его омрачить. В голове у Прокопия копошится мыслишка: «Выжить, выжить – любой ценой; смириться, приспособиться… Другие пусть сами думают, у них своя голова… А я жить хочу!»

На коленях перед покойницей стоял уже другой человек – смятый, испуганный, даже широкие плечи мужика не держали прямо его голову, руки безвольно опущены.

Послышался громкий голос Талинина:

– Скот выгружай! Устраиваться будете потом!..

Николай снял ремень гармони с плеча, бережно поставил ее на землю и с горечью сказал:

– Даже тут по-человечески не дадут…

Лаврентий положил руку на плечо парня и легонько сжал пальцы:

– Оставайтесь, без вас управимся! – он кивнул Ивану, и мужики пошли на голос коменданта.

Долго устанавливали тяжелые и широкие сходни с борта баржи на берег. Потом стали выводить из трюма лошадей. Первым был пегий мерин с большой головой, мосластыми ногами и свалявшейся, еще не полностью вылинявшей шерстью. Мерин спокойно вышел на палубу и, ослепленный солнечным светом, ошеломленно остановился. Лаврентий гладил возбужденную лошадь по холке:

– Успокойся, Пегаш, успокойся. Измучилась скотина! – он очесывал рукой еще лезшую на боках шерсть. – Ниче, Пегаш, отъешься на свежей траве. – Мерин закрыл глаза, прислушиваясь к тихому и ровному голосу человека, стал постепенно успокаиваться. Жамов взял лошадь под уздцы, и она послушно ступила на сходни. Так же легко свели и остальных лошадей. Последней была кобыла вороной масти. С ней пришлось мужикам помучиться. Как только Ефим Глушаков вывел ее на палубу, кобыла зауросила. Упершись в деревянный настил четырьмя ногами, она только тянула голову вслед за поводом, за который тащил ее Ефим, и не двигалась с места. Глушаков материл на чем свет стоит лошадь; она только прядала ушами. Иван Кужелев не вытерпел и огрел кобылу черенком вил. Воронуха дико взвизгнула и взвилась на дыбы. Не ожидавший рывка, Глушаков выпустил повод и покатился по палубе, стараясь увернуться от беспорядочно машущих над головой конских копыт. Воронуха прижалась боком к перилам, ограждавшим палубу. Старые доски не выдержали, раздался треск ломаемого ограждения, и лошадь с жалобным ржанием рухнула за борт, скрывшись почти с головой в омуте, размытом постоянно меняющимся уловом.