Reshetko - Chernovodie

– Ясно, заест, только поддайся ей! – согласился Лаврентий и повесил на таган большой медный чайник.

По всему лагерю дымились костры, возбужденно переговаривались люди, проведя первую ночь на новом месте. Слышался даже смех. Одни поправляли навесы, другие, громко фыркая и отдуваясь, с наслаждением плескались в холодной васюганской воде.

– Николай! – зубоскалил Иван Кужелев. – Глянь, у тебя конопатки-то отмылись, ишь какие ядреные стали! А я думал, они у тебя без солнца зачиверели!

– Да брось ты! – отмахнулся Николай Зеверов. – От грязи все тут зачиверели.

Высоко поднявшееся солнце высветило табор. Весь изрытый, с поломанными кустами, ободранными стволами деревьев, в беспорядке дымящимися кострами, он обезображенной язвой вклинился в девственную, нетронутую столетиями тайгу.

Вдруг резко ударил выстрел. От неожиданности Лаврентий вздрогнул и расплескал чай. Кипяток обжег грудь. Жамов поморщился. Зашелся в крике ребенок, Акулина стала уговаривать испуганного выстрелом ребенка.

– Эй, вы! – раздался громкий грубый голос от палатки коменданта. – Иди сюда! На собрание!

– Вот, падлюка, ребенка перепугал! – выругался Лаврентий, поднимаясь с земли.

К палатке коменданта со всех сторон потянулись спецпереселенцы. Постепенно маленькая полянка около палатки заполнилась плотной разноголосой толпой.

У палатки ждал, широко расставив ноги, человек. Одет он был в галифе синего цвета, в заляпанные жирной глиной яловые сапоги и зеленую гимнастерку. Ворот гимнастерки расстегнут, так что виднелся почерневший от грязи, давно не стиранный подворотничок. Темные нечесаные волосы падали на брови, из-под которых светились колючие глаза. Широкий воинский ремень на гимнастерке некрасиво перекашивала тяжелая кобура, из которой торчала деревянная ручка револьвера. В правой руке – ременная двухколенная плеть. Он обвел собравшихся тяжелым недобрым взглядом. Спецпереселенцы невольно присмирели, глядя на начальство.

– Я – Сухов Митрий Иваныч. Ваш комендант и самого поселка тоже пока! А это… – Он показал на стоящего рядом человека с винтовкой на плече. И вдруг совсем неожиданно сказал: – Я для вас теперь все. Поняли? – И он снова ткнул пальцем в стоящего рядом человека. – А энтот – тоже все, но только помене! – и неожиданно загоготал: – Га, га, га…

Лаврентий с любопытством разглядывал свое начальство, его передернуло от всего вида Сухова.

«Какой ты – все! Гусак ты, боле никто!»

Из толпы вдруг раздался удивленный женский голос:

– Бабы, гля-я! Комендант, кажись, дурной!

– Че, че? – переспросил не разобравший реплику комендант. Рядом стоявший Поливанов заулыбался. Сухов покосился на помощника и зло процедил сквозь зубы:

– Ну ты… Скалишься!

Поливанов согнал улыбку со своего лица. Сухов достал из кармана галифе свернутую вдвое тоненькую брошюрку и поднял ее над головой, продолжая сверлить толпу своими серыми колючими глазами.

– Видели? – он помахал тоненькой в четыре листика брошюркой. – Это инструкция, в ней все записано!

– А че записано? – послышался из толпы нетерпеливый голос.

– Все! – кратко отрезал комендант. – Если кто думает, что они приехали сюда отдыхать, то они очень даже ошиблись! – И Сухов снова неожиданно загоготал, широко открывая рот: – Га, га, га! – и так же неожиданно замолчал.

Толпа настороженно застыла.

– Никто из лагеря без моего разрешения даже шага ступить не может! – рубил словами комендант. – За первую отлучку, если поймаю, буду снижать норму хлеба; за вторую – составлю протокол и отправлю в участковую комендатуру. Если вы, кулацкое отродье, думаете, что попали на край света, то ошибаетесь. Есть места и подале!.. Талинин найдет такому умнику место! – И он снова грубо и резко загоготал.

Этот неожиданный и совсем не к месту смех удручающе подействовал на людей. Стоявшая рядом с Лаврентием старушка с выбившимися из-под платка седыми волосами мелко, мелко закрестилась:

– Осподи, сатана какая-то, а не человек!

«Точно бабка сказала!» – подумал Лаврентий, неприязненно разглядывая коменданта.

А Сухов все говорил резко, грубо:

– Жрать дармовой хлеб не будете, его зарабатывать надо! Кто норму выработает, тот получит шестьсот граммов муки.

– А детям, старикам? – Акулина Щетинина выжидательно уставилась на коменданта, качая на руках грудного ребенка.

– Иждивенцам – триста граммов.

Загудел басом Федот Ивашов:

– Значит, у людей все продукты подчистую – и по триста грамм?