Reshetko - Chernovodie

– Около вашего поселка для полей места нет!

– Да уж, выбрано местечко! – угрюмо пробасил Федот Ивашов.

– Не я его выбирал. Без меня умные нашлись! – не сдержался Талинин. – И от хлебопоставок никто не освободит! Так что…

– Ты лучше скажи, начальник, как насчет картошки? – перебивая коменданта, звонким голосом прокричала Акулина Щетинина. – А то ить время подходит. Опеть в зиму без картошки уйдем. Чем ребятишек кормить будем?.. Баландой из прогорклой муки!

– Дай доскажу, не встревай с картошкой! – раздраженно осадил женщину комендант.

Акулина замолчала.

– Вот я и говорю, от хлебопоставок вас никто не освободит! Значит, нужно корчевать под поля. Здесь места нет; будем корчевать гарь, – все увереннее и увереннее говорил комендант. Затем поискал глазами Акулину, продолжил: – Насчет картошки могу сказать: весной по полой воде придет баржа с картошкой на семена. Будем распределять по всем поселкам; в первую очередь тем, кто выполняет норму и не нарушает режима!..

Лаврентий глянул на Сухова. Тот стоял поодаль от коменданта, в правой руке у него подрагивала неизменная плеть.

«Привезут картошку, опеть изгаляться начнешь!» – с неприязнью подумал Жамов. Очнувшись от дум, он зябко повел плечами и тихо проговорил:

– Однако, холодно! – И, оглядывая безбрежное васюганское половодье: – Ну и водищи, мать ее за ногу!

Лаврентий осторожно шагал по раскисшей тропе, выбирая места посуше. В затхлый и вонючий барак идти совсем не хотелось.

Он миновал бараки и направился к скотному двору, стоящему на краю поселка.

«Пойду, проведаю хозяйство Жучкова, – подумал Лаврентий. – Ожил маленько мужик!»

Сдвинув жердь, прикрывающую ворота, Жамов оказался внутри загона и не торопясь огляделся. В углу загона еще оставалась копешка сена, не съеденная лошадьми. Лаврентий с удовлетворением хмыкнул:

– Теперь, пожалуй, дотянем до новины. Вот-вот молодая зелень пойдет.

Ворота в конюшню были приоткрыты. Лаврентий окликнул:

– Афанасий, ты здесь?

– Здеся! – послышался ответ из темноты пригона.

– Вылазь на свет, че сидишь там, как крот в норе!

В приоткрытом проеме ворот показался Жучков.

– Кто меня звал? – подслеповато щурясь на дневном свету, спросил конюх.

– Че, не узнал? – улыбнулся Жамов.

– А-а! Бригадир!.. И в воскресенье не спится! – добродушно проговорил Жучков, направляясь к гостю.

– Не могу, паря, весной спать. Так бы и побежал куда-нибудь! – весело рассмеялся Жамов.

– Че бегать! – с затаенной грустью поддержал разговор Жучков. – Я бы щас все отдал, чтобы за чапиги плуга подержаться.

Из конца в конец по загону борозду прогнать… Живой дух оттаявшей земли вдохнуть. Грачиный грай послушать. – Голос у Жучкова дрогнул, глаза предательски заблестели. Мужик сконфузился: – Вот, язвило, стареть стал, че ли?!

– Не ты один такой, Афанасий! – не замечая минутной слабости собеседника, проговорил Жамов. – У меня тоже перед глазами моя земля стоит! – И уже раздраженно: – Ладно, че душу травить, былого не возвернешь… Тут щас жить надо! Помереть еще успеем! – И уже спокойнее, с расстановкой закончил разговор: – Ниче, тезка, зиму, кажись, пережили! Я смотрю, – он мотнул головой в сторону копешки сена, – до первой зелени, даст Бог, дотянем? А?

– Теперь дотянем! – заверил бригадира Жучков. – Сохраним оставшихся коней! Да-а, паря, жизнь берет свое, особливо весной. Щас, перед твоим приходом, Серко Воронуху покрыл!

– Да ну-у! – недоверчивым голосом протянул Жамов.

Жучков улыбнулся:

– Вот те и ну-у! Я еще с утра заметил: Серко ярится, и Воронуха вроде подпустить готова. Ну я их и вывел обоих в загон. Ить че, паря, интересно; только-только с веревок обоих сняли, еле-еле на ногах стоят… а жизнь-то идет! Берет, язви ее, свое! – Жучков замолчал, потом улыбнулся и с надеждой проговорил: – Хоть бы Воронуха зажеребилась, а? Как ты думашь?

– Будет Воронуха жеребая, Афанасий, будет! – заверил конюха бригадир.

– Дай-то Бог! – Жучков истово троекратно перекрестился.

Растянувшись в реденькую цепочку, по тайге шли люди. У каждого за спиной висел на лямках мешок с нехитрым скарбом и мукой для питания. Было сыро и прохладно. Как часто бывает в Нарыме, после солнечных теплых дней, при которых уже начали распускаться бело-кипенные кисти черемухи, наступило ненастье. С низко опустившегося темно-серого неба сыпал мелкий холодный дождь вперемешку со жгуче-колючей снежной крупой. Нетронутая тайга, с ее валежником и выворотнями, с густым молодым подростом, встала на пути спецпереселенцев. Осклизлые в мокрети корни, свившись клубками, словно змеи расползлись по земле, прикрывшись пластами ягеля цвета темного серебра. Люди скользили на предательских корнях, падали, чертыхались, поминая мать, черта, коменданта…