Andrew - o c24ec28d571a6d65

- Ну, вот и славно, - Годунов потрепал его по щеке. «Только, Мишка, помни, что я тебе

говорил – ее больше всего опасайся. Там волчица такая, что скрозь тебя смотрит, и все

чует».

- В монастырь бы ее сослать, и дело с концом, - раздраженно сказал Битяговский. «Ради

чего рисковать-то?».

- Ну, знаешь, - он вдруг прервался, будто остановив себя, - нет, ладно. А ты, Мишка, жди –

как надо будет, я гонца пошлю».

Битяговский поклонился и вышел, а Годунов, потрещав пальцами, посмотрел на шахматную

доску.

После ванн государю стало лучше, он отдышался, пришел в себя, и даже сел за трапезу.

На следующий день Борис отозвал Бельского в какой-то темный угол, и сказал, едва дыша:

«Не действует яд-то».

- Погоди, - медленно ответил тот. «Не торопись, Борис. Видишь, он уже опекунов для

царевича назначил, Углич ему отписал. Погоди».

- Сегодня – Углич, а завтра он ему корону царей московских отпишет! – прошипел Годунов.

«Нет, Богдан, кончать надо с ним, и чем быстрее, тем лучше».

- Сыро что-то, - поежился царь, сидя за шахматной доской. «Богдан Яковлевич, посмотри,

что там с печкой, дрова повороши».

Бельский поднялся, и Годунов вдруг увидел, как исказилось гримасой боли лицо царя. Иван

Васильевич попытался встать, но больное колено громко хрустнуло, и царь, застонав, упал

на ковер.

- Позови, - прохрипел он, - лекарей, Марфу позови, Марью! Ну, Борис!

Бельский, было, занес полено над головой государя, но Годунов, покачав головой, сжал

сильные пальцы на сухом, морщинистом горле Ивана Васильевича. Потом он вытер

покрытые слюной и пеной руки о парчовый кафтан царя и спокойно сказал: «Положи полено-

то, Богдан».

Он пришел к государыне Марье Федоровне, когда тело Ивана Васильевича уже лежало на

огромной кровати в его опочивальне. «Преставился государь, - тихо сказал Борис, глядя в

мгновенно наполнившиеся слезами глаза женщины. «Играл в шахматы, и задыхаться начал,

- то смерть быстрая была, царица, он и не почувствовал ничего».

- Призри его Господь во владениях своих, - услышал он тихий, вкрадчивый голос откуда-то

из сумрака опочивальни. Боярыня Воронцова-Вельяминова поклонилась Годунову и, когда

она вскинула взгляд – будто два изумруда были ее глаза, - Годунов понял, что она - знает.

«Никому не скажу, - подумал он той ночью, стоя у гроба царя, слушая монотонную

скороговорку священника. «Богдану говорить нельзя – испугается, к Федьке побежит, а тот,

хоша и дурной, и блаженный – но все, же царь. На колу я торчать еще не хочу. Нет, надо ее

запрятать как можно дальше. Из России выпускать ее не стоит , конечно, - тут же всем

расскажет. И в монастырь нельзя – как я ее туда отправлю? Федьке она нравится, лечит его,

опять же. Нет, надо по-другому»

Годунов посмотрел на воронье, что прогуливалось по зубцам кремлевской стены, и, щелкнув

пальцами, велел дьяку: «Спосылай на Воздвиженку, к боярыне Воронцовой-Вельяминовой,

пущай в Кремль приезжает, завтра с утра, разговор у меня до нее есть».

Дьяк кивнул, а Годунов, все еще глядя в окно, пробормотал: «Может, и не придется делать

сего. Ежели у Федора наследник родится, так пусть живет царевич-то. Господи, хоша сам с

Ириной спи, пусть и грех это».

Марфа повернулась, и, удобнее устроив большую, кружевную подушку, перевернула

страницу книги. Петенька, - распаренный, чистый, сытый, - спокойно сопел рядом. «Господи,

- вдруг подумала Марфа, - а на отца-то как похож, будто я его перед собой сейчас вижу».

- Матушка, - Лиза подобралась к ней поближе, и устроилась под боком, - а мама моя

красивая была?

- Очень, - вздохнула Марфа. «У тебя волосы, как у нее, только она высокая была, а ты

видишь - в батюшку, - маленькая».

Лиза воткнула иголку в свое вышивание и вдруг сказала: «А как так получилось, что батюшка

и мама моя друг друга полюбили? Она же герцогиня была, а он просто – купец».

- Сие неважно, - вздохнула Марфа. «Коли люди друг друга любят, Лизонька, это все ничего

не значит. Хоша бы ты царица была, а все одно – сердце-то любит, не голова. А мама твоя

батюшку очень любила, и я тоже, потому что такие люди, как он – редко встречаются».

- А у нас батюшки не будет более? – робко спросила девочка.

- Посмотрим, - улыбнулась Марфа. «Ну, давай, помолимся, и спать-то будем. Марья с

Парашей-то, небось, уже какой сон видят, - а мы с тобой, - заболтались».

- Я бы тоже полюбить хотела! – вдруг, страстно сказала девочка. «Как мама моя, и как ты,