Andrew - o c24ec28d571a6d65

Федор Иоаннович, все лаская кошку, вздохнул: «Батюшка покойный, да хранит Господь его

душу, хорошо играл, конечно, а вот я, Боренька, не разумею, как тут что двигать».

Голубые, будто все время наполненные слезами, глаза государя взглянули на Бориса

Федоровича. Тот на мгновение сжал пальцы, - скрытые длинными рукавами богатого

кафтана, - до боли, до чуть слышного хруста.

Пасха была ранней, царь, отстояв все богослужения, заболел. У него распухло колено, он

горел в лихорадке, и, наконец, впал в беспамятство. Борис вспомнил, как Богдан Яковлевич

Бельский отвел его в сторону, в какой-то закуток за печью, и тихо прошептал: «Вот бы

сейчас».

Борис только покачал головой – прозрачные глаза боярыни Воронцовой-Вельяминовой все

время следили за палатами, неотступно, она не поднималась от ложа государя, только

иногда кивала Марье Федоровне и та меняла холодную тряпку на лбу царя, или приносила

снадобье.

Они были будто два ангела – одна повыше, другая пониже. Марфа была во вдовьем черном

плате. Царица – в опашене цвета голубиного крыла. Борис наклонился и мягко сказал

Марфе Федоровне: «Вы поезжайте домой, боярыня, детки же у вас, Марья Федоровна за

государем присмотрит, тако же и мы с Богданом Яковлевичем».

Зеленые глаза обшарили его лицо – зорко, пристально, и Борис вдруг почувствовал, как

мороз дерет его спину – хотя палаты были жарко натоплены.

- Горячие ванны бы ему помогли, - сказала Марфа, вставая. «Распорядитесь, Борис

Федорович. А вы, государыня, продолжайте то снадобье давать, что я вам сказала, там его

много, на день хватит вам».

Годунов проводил взглядом ее маленькую, стройную фигуру и еле заметно кивнул

Бельскому. Тот только опустил ресницы.

-Может быть, Боренька, - осторожно сказал Федор Иоаннович, - пущай Марья Федоровна и

Митенька в Кремле останутся? А то нехорошо выходит – как будто я брата своего

единокровного ссылаю, от Москвы подальше, - он глубоко вздохнул и улыбнулся – слабыми,

влажными губами.

- Дак говорили уж об этом, государь, - Годунов стал убирать шахматы, - сие желание

батюшки вашего покойного, - чтобы царевич Димитрий и мать его в Углич уехали, в удел его,

там не в пример лучше ребенку расти, нежели чем в Москве.

Федор Иоаннович встал, - Годунов тут же поднялся, - и прошел к низкому окну. Кошка

зевнула и устроилась на толстом персидском ковре.

- Лето, какое славное в этом году выдалось, жаль, батюшка его не увидит, - царь погладил

рыжеватую, растущую клочками бороду. «Вон и к вечерне звонят. Волнуюсь я за Митеньку,

Боря, - царь повернулся, - хоша Марья Федоровна и восьмой женой батюшке была, однако

все же венчанной, как положено, и царевич в браке рожден».

- Церковь сих браков не признает, - сухо ответил Борис. «Вы бы лучше, государь, о своих

наследниках волновались, нет оных, по сей день, а надо, чтобы были».

Федор Иоаннович покраснел и пробормотал что-то – неразборчиво.

- А за царевича, - Годунов мягко улыбнулся, - не след тревожиться, там, в Угличе, и поиграть

ему с кем будет – боярские дети, кровей хороших. Вона, - он кивнул на дверь, - Михаил

Никитович Битяговский ждет, вызвал я его, чтобы вам, государь, представить.

Царь сморщил низкий лоб и беспомощно посмотрел на шурина.

- Правителем земских дел в Угличе вы его назначили, - помог Борис Федорович, - и

смотрителем за хозяйством царевича, по моему представлению, на той неделе еще указ

подписывали.

- Да, да, - рассеянно сказал Федор Иоаннович, - так здесь он? Ну, пусть войдет, пусть

войдет...

Низенький, толстый Битяговский поясно поклонился царю и прижался губами к перстню с

большим алмазом, что украшал палец Федора Иоанновича.

- Ну, ты там, - царь замялся.

- За здравием царевича и вдовствующей государыни следить непрестанно, жизнь свою

положить, а их защитить, - отчеканил Годунов.

- Да, да, - согласился царь, и, наклонив голову, прислушался: «К вечерне звонят. Пойду к

Иринушке, пора и в церковь нам».

Он прошел мимо согнувшихся в поклоне мужчин, и, как только за Федором Иоанновичем

закрылась низкая, резная дверь, Годунов сказал: «Ну, ты, Михаил Никитович, помнишь,

говорили мы с тобой о сем. Кормление у тебя с Углича хорошее будет, кроме того, - Годунов

усмехнулся, - ежели сие дело получится, так и не скучно тебе там станет. Наверное».

Дьяк улыбнулся пухлыми губами. «Выйдет у меня, Борис Федорович, не сумлевайтесь».