Andrew - o c24ec28d571a6d65

Джованни, с высоты своего роста увидел седину в белокурых волосах и вдруг спросил: «Вам

сколько лет, синьор Франческо?».

- Сорок четыре, - вздохнул тот.

- Да, - святой отец помолчал. «Знаете, - он улыбнулся, - если бы я не был тем, кто я есть, и

был бы я женат – я сегодня бы свою жену из постели не выпускал. Хочется..., - он осекся.

- Жизни, да, - Франческо принял письмо и, повертев его, проговорил: «Все будет в порядке.

Пепел мы тоже соберем. Вы когда в Чивитавеккью?»

- Послезавтра, - Испанец сцепил пальцы. «Оттуда в Кадис, и – в Индию. Про человека там я

понял, встречусь с ним».

- С ней, - поправил его Франческо.

Испанец усмехнулся. «Не то, чтобы мне это было важно. Вы вот что, передайте там, куда

надо – из Гоа я исчезну. Ну, там, несчастный случай, сами понимаете. Куда в Лондоне

приходить, - я знаю, появлюсь там. Рано или поздно, - добавил священник.

- Жаль, - вздохнул его собеседник.

-Доживете до моих лет, - сварливо ответил Испанец, - поймете. Все, - он протянул руку, -

берегите себя тут, не лезьте, как говорится, на рожон.

Мужчины рассмеялись и Франческо попросил: «Благословите меня на прощанье, а? Был бы

я католиком – не желал бы лучшего пастыря».

- Был бы я католиком, - улыбнулся святой отец, - тоже. Ну да ладно, - он чуть подтолкнул

Франческо, - иди, мальчик, и помни, что сказано: «Выбери жизнь, дабы продлились дни твои

на земле».

На Площадь Цветов уже спускалась ночь, когда охранник, стоявший у цепей, ограждавших

столб, обернулся – какая-то невидная бабенка, в простеньком платье и чепце дергала его за

рукав камзола.

- Чего тебе? – лениво спросил он.

- Дитя животом мается, - грустно сказала женщина, с резким акцентом простолюдинки.

«Говорят, если в питье пепел этот, - она кивнула на столб, - добавить, так лучше станет.

Пусти, а? – охранник принял серебряную монетку и зевнул: «Ну, давай быстро, чтобы не

увидел тебя никто».

Женщина достала холщовый мешочек, и, взглянув в черное, изуродованное огнем до

неузнаваемости лицо, перекрестившись, стала зачерпывать ладонью тяжелые, серые

хлопья.

Дома Полли долго оттирала руки, - миндальным мылом, что дядя привез из Флоренции, и,

переодевшись, постучала в опочивальню.

- Я тут, - раздался голос мужа.

Фрэнсис лежал на кровати, закинув руки за голову, смотря в лепной потолок. Полли

пристроилась рядом и спросила: «А где дядя Мэтью?»

- Ушел пить за Тибр, - усмехнулся Франческо, - сказал, чтобы до завтрашнего вечера его не

ждали. Меня с собой звал, но мне с утра в курию. Все удачно?

- Да, - Полли положила голову ему на плечо.

- Донесения готовы, письмо тоже, - Фрэнсис ласково поцеловал ее в высокий, смуглый лоб.

«Твой дядя все заберет и отправит с посольской почтой из Парижа».

- Обними меня, - попросила Полли. Он повернулся, и, глядя в черные, бархатные, глаза,

глухо сказал: «Иди ко мне».

Уже потом, когда она рыдала, шепча: «Господи, как я тебя люблю!», Фрэнсис, не в силах

оторваться от ее губ, держа ее всю в своих руках, что-то проговорил – тихо, неслышно.

- Да, - сказала Полли, и, ощутив его тепло внутри, повторила, прижимая его к себе, не

отпуская, не умея отпустить: «Да!»

Девочка проснулась на исходе ночи, и, выбравшись из большой кровати, устроилась на

бархатной подушке. Она подтянула к себе шкатулку, и, открыв ее, пересчитала письма – их

было семнадцать. Найдя свою детскую книжку, она приложила ее к щеке и сидела так, чуть

раскачиваясь, глядя на слабый зимний рассвет.

- Констанца, - донесся шепот с кровати. «Что случилось?».

Мирьям принесла меховое одеяло, и, сев рядом, накрыла их обоих.

- Я хочу почитать, - сказала Констанца, стирая слезы со щек. «Я хочу почитать письма папы,

послушаешь меня, хорошо? Потому что я знаю, - я его больше никогда не увижу. Как ты

знала, Мирьям».

Подруга обняла ее, и сказала: «Я тут, я с тобой».

Констанца порылась среди бумаг и, найдя письмо, всхлипнула: «Это первое. Дорогая моя

девочка! Давай с тобой немного поговорим о нашем солнце. Солнце – это огромная звезда,

вокруг которой вращается несколько планет...

Мирьям держала ее за руку, а Констанца все читала – пока ее голос не ослабел, и она не

заплакала – отчаянно, тихо, все еще сжимая в руке письмо.

Часть двенадцатая

Сендай, северная Япония, лето 1600 года

В маленькой, влажной, жаркой комнате пахло кедром. Масато опустился в чистую, горячую

воду и, блаженно закрыв глаза, сказал мужчине, что сидел в соседнем фуро: «Вот об этом я