Andrew - o c24ec28d571a6d65

книги, и сказала: «Я синьору Веронику немножко помню, у нее были очень красивые глаза,

как будто жженый сахар. И от нее всегда пахло лавандой, - Изабелла вдруг повела носом, -

даже сейчас пахнет, как будто она здесь».

- Я тоже люблю лаванду, - Джон снял с очага котелок с ризотто и велел: «Ешьте, грибы

совсем свежие, из Тосканы, я с утра на рынок ходил».

- Вы хорошо готовите, - удивленно сказала женщина.

-Матушка умерла, когда мне пятнадцать было, - вздохнул лорд Джон, - мы остались вдвоем с

отцом и сестрой моей приемной. Отец слуг в Лондоне никогда не держал, по понятным

причинам, - мужчина улыбнулся, - да и матушка в последний год очень слаба была, вот,

пришлось научиться.

- Очень вкусно, - она облизала ложку и, посмотрев на него, сказала: «У вас улыбка, как у

синьоры Вероники. Красивей нее никто не улыбался».

Джон вдруг посмотрел на дверь и, обернувшись, проговорил: «Когда ваш дядя убил герцога

Орсини и привез меня родителям, я думал, что прекрасней матушки никого на свете нет. Я

только потом, много позже, понял, что у нее с лицом».

- И ваш отец ее любил, даже после того, как..., - женщина не закончила.

- После того, как Орсини ее изуродовал. Конечно, - мужчина пожал плечами, - иначе, что это

за любовь? Сказано же, - в богатстве и бедности, в болезни и здравии, до тех пор, пока не

разлучит нас смерть.

- Да,- тихо ответила синьора Изабелла. «Вы же слышали, наверное, моя мать была женой

Орсини, и он убил ее, потому что она любила другого».

- Так не всегда бывает, - светло-голубые и синие глаза посмотрели друг на друга и Джон

повторил: «Не всегда».

- Я потеряла мать младенцем, из-за ее любви, - сухо проговорила женщина. «Я не хочу,

чтобы мои дети осиротели из-за того же. Спасибо вам за книги, лорд Джон».

«И больше она ничего не сказала», - Джон допил вино, и, отставив бокал, пройдя в детскую,

лег в свою старую кровать. Он долго глядел на высокий, расписанный фресками потолок, а

потом, наконец, задремал.

- Пьетро, - сказала Лиза, щурясь от утреннего, яркого солнца,- ты присмотри за Стефано, я

ненадолго в собор зайду.

-Конечно, мама, - нежно сказал мальчик, и, наклонившись к брату, надев ему перчатки,

велел: «Сейчас пойдем на канал, пока мама молится, посмотрим на гондолы, только ты меня

за руку держи, ладно?»

Стефано кивнул, - он тоже был высоким и крепким, по виду – пятилетним, и Лиза,

перекрестив их напоследок, вошла в церковь.

Она преклонила колени перед Мадонной работы Чимы да Конельяно, и, еще раз

перекрестившись, прошептала: «Дай моей доченьке приют, Божья Матерь, пусть она узнает

свет любви твоей».

Лиза уронила голову на руки, и вдруг вспомнила последнее письмо от Мирьям. «Три

мальчика у нее уже родилось, после той, старшей девочки, что она перед отъездом нашим

принесла. Элишевой ее назвали, - женщина стерла со щек слезы и почувствовала, что

улыбается. «Ну и, слава Богу, слава Богу. Все здоровы, и пусть так дальше и будет,

Господи».

У выхода из собора, раздав милостыню, она задержалась на мгновение, и увидела, как

сыновья торопятся к ней через площадь, - повыше и пониже, так похожие друг на друга.

Пьетро, наклонившись к брату, что-то объяснял ему, показывая на крыши домов.

Лиза бросила крошки от печенья голубям , что толкались на серых плитах, и пошла

навстречу своим детям.

-Садитесь, синьор Теодор, - дож Марио Гримани повел рукой, и, посмотрев на мужчину, в

который раз подумал: «Господи, ну и огромный, даже такие потолки головой подпирает».

Архитектор оглянулся, и, чуть усмехнувшись, сказал: «У вас тут где-то, ваша светлость, было

кресло, которое я сам делал, а, вот оно».

Теодор сел и прислушался. «Вот, - одобрительно сказал мужчина, - не скрипит».

Дож Гримани разлил вино – бокал в руке Теодора казался детской игрушкой, и, склонив

голову, поглаживая седоватую бороду, внимательно оглядел собеседника.

- Как мост? – спросил дож коротко.

- К весне закончим, - Теодор выпил. «Так что заключенные, после приговора, смогут в

последний раз посмотреть на лагуну. Из-за решеток, правда, да и окна там маленькие, но

все же».

- Ну, какие там заключенные, - дож рассмеялся, - еретиков мы всех передаем Риму, я, знаете

ли, синьор Теодор, не люблю жечь людей, пусть его святейшество этим занимается, да и

негде у нас тут костры устраивать. Так, мелкие воришки всякие».

Голубые глаза синьора Теодора внимательно посмотрели на дожа. «Умен ведь, - подумал