Andrew - o c24ec28d571a6d65

светлости княгини Радзивилл семеро детей, а такой азартной наездницы еще поискать».

- Мы пока еще не князи, пан Джованни, - с притворной суровостью ответил магнат, - не

награждайте нас чужими титулами. Мы просто Радзивиллы.

- Всему свое время, ваша светлость, - тонко улыбнулся архитектор.

Уже за десертом Радзивилл спросил: «Как там мои жиды? Будет у них синагога к Новому

Году? Я все-таки обещал этому раву Горовицу, что вы закончите к празднику».

- И даже раньше закончим, - спокойно ответил Теодор. «Недели через две все будет готово,

мы уже крышу начали стелить, сейчас приступим к внутренней отделке. Вернется рав

Горовиц, я ему покажу микву – если все верно сделали, то можно будет и ее завершить»

Его светлость внезапно облизал губы, сдерживая усмешку. «Видели вы эту пани Мирьям?

Вот уж кому повезло, так повезло – это я ее мужа имею в виду. Если бы jus primae noctis

действительно существовало, вот с кем бы я его осуществил – и много раз, смею вас

заверить».

Мужчины расхохотались. Радзивилл встал, и архитекторы тут же поднялись. «Ну, я весьма

доволен, - сказал магнат, и бросил кости со стола на пол, - собаке. «Значит, встречаемся на

следующей неделе».

- Съездим в субботу в Мир, посмотрим, как там дела продвигаются? – спросил синьор

Джованни, когда они вышли на улицу.

- Я хочу жену на ярмарку сводить, - юноша чуть улыбнулся. «А то она сейчас далеко не

ходит одна, боится, вдруг, мало ли что. Как закончу все, так приеду, вы меня там ждите. Конь

у меня резвый, а тут и тридцати верст нет.

Он встал на пороге дома и принюхался – пахло свежим хлебом, сушеными травами и чем-то

еще, пряным.

Лиза сидела, умостив ноги на табурете, наклонив голову над каким-то шитьем. Каштановые,

непокрытые, по-домашнему, косы были уложены на затылке.

Федя тихо подошел и обнял ее за плечи. «Устал? – спросила она тихо, отложив крохотную,

детскую рубашку, пытаясь подняться. «Сейчас накормлю тебя»

- Я в замке пообедал, - он поцеловал ее нежную шею и спросил, глядя на отекшие

щиколотки: «Тяжело тебе, счастье мое?».

- Да уж скорей бы, - вздохнула Лиза, и застыла. «Ворочается, - улыбнулась она. «Работать

пойдешь? – она кивнула на маленькую боковую горницу, где на бревенчатых стенах были

прибиты чертежи.

Федя помотал головой и тихо предложил: «Давай ляжем сегодня пораньше, а то с утра я

хотел тебя на ярмарку сводить, а потом мне надо в Мир поехать, в замок».

- На ярмарку! – Лиза обрадовано ахнула. «Я хотела тебя попросить, но думала – может,

занят ты?»

- Ну как я могу быть занят, счастье мое, - вздохнул Федя, - тебе ведь нельзя далеко одной

ходить, а хочется.

- Хочется, - краснея, сказала Лиза. Он поцеловал мягкую, маленькую руку и сказал: «Пойдем,

Лизавета, и правда, вон, темнеет уже».

Жена еще копошилась в горнице, прибирая что-то, а Федор лежал, закинув руки за голову,

глядя в беленый потолок. «Если бы всю жизнь так можно было прожить, - вдруг подумал он.

«Я ведь люблю Лизу, не могу не любить - иначе, что я за, муж. А она? – Федор вдруг всем

телом ощутил тоску по Мирьям. «Без нее я тоже не могу, Господи.

- А что бы отец сказал? – он украдкой, через опущенные ресницы, взглянул на Лизу . «Но

ведь он тоже любил, мой отчим, и как любил. И она тоже замужем была.

Он почувствовал, как Лиза устроилась рядом, и прошептал ей на ухо: «Ты ложись удобнее».

Щека, что лежала у него на плече, запылала, и Лиза сказала, неразборчиво: «Я некрасивая

стала».

- Нет, - он прижал палец к ее губам. «Ты очень, очень красивая, счастье мое»

Ее волосы пахли травами. Он расплел косу, и, окунув в них лицо, чувствуя под ладонями

большую, тяжелую грудь, попросил: «Ты тоже».

И все время, пока жена ласкала его, все время, пока она лежала в его объятьях, что-то

лихорадочно шепча, пока, наконец, он не оторвался от нее, поцеловав напоследок нежные

плечи, сказав: «Спи, любовь моя», - все это время он представлял себе ту, другую.

Она стояла на пороге заброшенной избы, едва дыша, комкая в руках сорванный с головы

платок. Черные волосы упали на спину тяжелой волной, она расстегнула платье, и Федор,

опустившись на колени, сказал: «Господи, нет тебя прекрасней». Мирьям была словно те

статуи, что он видел ребенком во Флоренции – вся будто высечена из белого, без единого

изъяна мрамора. Она уже была влажной и горячей – жарче костра, что горел рядом с ними.

Уже уложив ее на спину, широко раздвинув ноги, проведя губами по этой влаге, он вдруг