Andrew - o c24ec28d571a6d65

дело это.

-Нате, - Федосья порылась на нартах, и протянула мужчинам мешочек, - ягод возьмите, из

дома захватила, хоша и замерзшие, а все равно, - вкусно.

Волк отсыпал себе горсть в карман, и сказал другу: «Ты иди вперед, я сейчас».

Он посмотрел на жену, что устало, сгорбившись, сидела на нартах, и, опустившись рядом,

достав ее руку из меховой рукавицы, прижавшись к ней щекой, сказал: «Ты не бойся. Коли

Волк что обещал, - так он делает».

- Я знаю, - проговорила жена, и только крепче прижалась к нему. На стенах крепостцы стали

зажигать огромные, видные за несколько верст, факелы, а они все сидели рядом, смотря на

то, как на снегу играют отблески огня.

Груня убрала со стола, и, напевая что-то, принялась перестилать большую, пышную, мягкую

постель.

Девушка вдруг приостановилась и чуть покраснела, держа подушку в руках. «А как жена его

приедет, так я тут и не поживу более, - подумала она. «Ну, ничего, до меня дорога недолгая

будет – через двор перейти, да и Данило Иванович сказал, что с ней не спит уж давно. Со

мной будет, - Аграфена присела на кровать и, обняв подушку, вздохнула. «Я скучать по нему

стану, привыкла уже, каждую ночь-то вместе».

- Ты что это тут сидишь? – раздался от двери голос воеводы. Аграфена вскочила и робко

сказала: «Я сейчас, ваша милость, сейчас, все сделаю».

Данило Иванович усмехнулся, сбрасывая полушубок. «Избы сегодня рубить зачинаем, так я

за ровнялом своим зашел, забыл его с утра».

- На столе оно, там, - указала Груня, - в горнице.

-Да уж я видел, - он приподнял ее за подбородок и вдруг, смешливо, сказал: «А ведь я его,

Аграфена Ивановна, нарочно оставил».

«А зарделась-то как вся, - добродушно подумал воевода, раздевая девушку. «Сладкая,

конечно, сладкая да горячая, - он погладил Груню пониже спины и шепнул: «Видишь, и

постель не пришлось убирать, пригодилась».

«А Марья-то моя, - усмехнулся Чулков, чувствуя под руками маленькую, жаркую грудь, -

только и знает, что лежать, да охать. Зато хороших кровей баба, сего у нее не отнять. Ну,

ничего, от Груни тоже славные сыновья будут, в дружину пойдут».

Девушка, стоя на четвереньках, уткнувшись в подушку, застонала, - громко. Данило

Иванович, прошептал ей: «А теперь давай покричи, Грунюшка, покричи, дверь закрыта, не

услышит никто».

Потом воевода зевнул, все еще не отпуская ее, и сказал: «Надо тебя еще кое-чему обучить,

Груня, сегодня ночью и займусь. Что на обед-то?».

- Тельное, да кашу сварю, как вы учили меня, гречневую, с маслом льняным, - нежась под

его рукой, ответила девушка. «Сегодня ж рыбное можно, да?».

- Можно, можно, - рассмеялся Данило Иванович, и, потянувшись, добавил: «Ничего, весной

огороды будем закладывать, по осени уж с капустой и луком будем, все вкуснее. Хотя

вкуснее тебя, Грунюшка, - он провел губами по нежной шее, - ну ничего на всем свете нет».

Воевода не удержался, и уже вставая, в последний раз наклонился и поцеловал маленькие,

темные соски и плоский, смуглый живот – несколько раз.

Когда он ушел, Груня быстро подмылась в нужном чулане, и, натянув валявшийся на полу

сарафан, все же стала перестилать постель и взбивать подушки.

- Ну, здравствуй, Аграфена, - услышала она знакомый голос.

Федосья Петровна – высокая, стройная, в богатой, собольего меха малице, стояла,

прислонившись к дверному косяку.

Девушка, смутившись, быстро завязала платочек на сбившихся косах и сказала: «Милости

прошу».

- Хорошо живешь, - чуть улыбнулась Федосья, оглядывая большую, чистую горницу – с

мерно гудящей печью, откуда уже доносился запах каши, с куньего меха, одеялами на

лавках. На столе лежало Евангелие с закладкой – кожаной, вышитой бисером.

Поймав взгляд Федосьи, Аграфена, не поднимая головы, проговорила: «Данило Иванович

читать меня учит».

- А, - ответила старшая девушка. В открытую дверь была видна опочивальня – с украшенной

резными столбиками кроватью, с сундуками вдоль стен. Один из них был раскрыт и Груня

вдруг сказала: «Одежду его чиню».

- Грунюшка, - ласково сказала Федосья, присаживаясь на лавку - я тебя попросить хотела.

Батюшку моего, - ты ж его знаешь, - брат Данилы Ивановича, наместник наш тюменский, в

острог посадил, креститься заставляет. А в договоре вечном, что еще Ермак Тимофеевич,

упокой Господи душу его, с остяками заключал, написано, что каждый может при своей вере

оставаться, неволить никого не будут.

Дак ты попроси, пожалуйста, воеводу, чтобы грамотцу отправил, Якову Ивановичу, и