Andrew - o c24ec28d571a6d65

вдоволь.

Спускаюсь по Красной площади как-то раз, и вижу – стоит мужик гладкий, на Троицкую

церковь дивится, по одеже видно – поляк, али немец какой. Купцы иностранцы, кто с

Английского двора, али со слободы – те уж наученные, кису напоказ не выставляют. А тут

сразу понятно – гость, значит, первопрестольной столицы.

Ну, я к нему подваливаю, и говорю – мол, девицы у нас на Москве красивые. А я и тех из

оных знаю, что не только красивые, но и веселые, могу мол, познакомить.

- Это по-каковски ты ему говорил-то? – усмехнулся Гриша.

- Я на пальцах, Григорий Никитич, с любым человеком объяснюсь, - вздернул бровь Волк, -

будь он хоша басурманин, хоша кто. Лицо у меня такое, - на губах Волка заиграла улыбка, -

доверяют мне люди. Это от матушки моей, упокой господи душу ее. Ну вот, завел я его в

Замоскворечье, только кинжалом успокоил, как на тебе – из-за поворота стрельцы одвуконь.

Когда надо, их не дождешься, а не надо – они тут как тут, - рассмеялся Волк.

- А я над трупом с кинжалом в руках стою. Ну, Москву я знаю, ушел бы от них, да ногу

подвернул, - Михайло хотел ругнуться, но сдержался. Привозят меня в Приказ Разбойный, а

там дьяк, Анисим, старый знакомец мой, смотрит на меня этак ласково и говорит: «А ты

сапоги-то покажи свои, Михайло Данилович». А сапоги у меня сафьяновые были, дорогие, я

ж говорю, щеголь я был известный.

Ну, кладу ему ноги на стол и улыбаюсь: «Милости прошу, Анисим Федорович, хоша все

подошвы рассмотрите». А эта сука бряк на стол мне оттиск моей же подошвы, и смеется

гаденько: «Сие на смоленской дороге нашли, Волк, в том самом месте, где обоз с золотом

как скрозь землю провалился». Представляешь, он раствор, коим кирпичи скрепляют, в мой

след залил».

- Умно, - присвистнул Гриша.

-Да, я из-за сего умника чуть на плаху не лег, - кисло ответил Волк и вдруг оживился: «А я

тогда, в остроге, вот о чем подумал. Сейчас идешь на дело, ну, руками, понятно, за все

хватаешься, следы свои оставляешь. А вот смотри – Михайло вынул кинжал и уколол себя в

палец. «Скажем, в крови я измазался, и палец к чему-то приложил, ну, например, к тебе,

ежели ты труп. Руку дай».

- Спасибо, - ехидно отозвался Григорий, но сняв рукавицу, протянул кисть. «Видишь, вот эти

линии тоненькие, - указал Волк на отпечаток пальца, - мнится мне, что у всех людей разные

они. Коли найдут способ их сличать, то нам, татям, несладко придется».

- Он полагает печать на руку каждого человека, чтобы все люди знали дело Его, -

пробормотал Гриша. «Однако ж, что линии твои, что подошвы рисунок – все это, Волк,

пустое – воевода нам с тобой в лицо посмеется, а потом тако же – в прорубь столкнет».

- Ну, это он не на тех напал, - присвистнул Волк и вдруг остановился: «Смотри-ка, кто это?».

Они сидели на перевернутых нартах и молчали. «Ну вот, что, - наконец, сказал Волк, - не

хочется мне за старое браться, а, видно, никак иначе батюшку твоего не вызволить. Гриша

тогда пусть тут остается, а я с тобой поеду, и сделаю, все, что надо, Федосья».

- Григорию Никитичу тоже придется, - вздохнула девушка, глядя на еле заметные в

спустившемся сумраке стены крепостцы.

- Случилось что? – мужчина поднялся и посмотрел на девушку. Федосья заметила, как

побледнело его лицо, и тихо ответила: «С Никиткой все хорошо. А Василиса…, она сама

тебе все скажет».

«Теперь будет мучиться всю дорогу до Тюмени, - Федосья взглянула на него. «Но нет, не

могу я ему ничего говорить – то Василисы дело, не мое».

- А где Груня? – вдруг, обеспокоенно, спросила она. «К родителям, что ли, отсюда уехала?

Дак у нее и оленей не было, а лошадей тут мало – кто ей даст?».

- К родителям, - кисло ответил Волк. «Да уж если бы. Аграфена Ивановна теперь птица

высокого полета, - калачи ест, и пряниками закусывает. В подхозяйки к воеводе пошла».

- Он ведь женат! – ахнула Федосья.

- Жена, Федосья Петровна, как говорится, не стена – подвинется, если надо, - мрачно сказал

Гриша. «Вона, как раз ночь спускается, у воеводских палат постойте – сами все услышите».

- Так Великий Пост же, - ужаснулась девушка.

- Кому Пост, - ядовито отозвался ей муж, - а кому и Масленица круглый год.

Федосья задумалась и решительно тряхнула капюшоном малицы: «Тут переночую, под

нартами, а завтра с утра пойду к ней. Она добрая, не откажет, поговорит с воеводой – ежели

он грамотцу напишет, в коей велит моего батюшку отпустить, то так лучше будет».

- Ну, сходи, - вздохнул Волк, - может и получится чего, я тоже не хочу кровь-то проливать, не