Andrew - o c24ec28d571a6d65

поговорим о хане Кучуме, да и о другом - тоже».

Федосья шагнула чрез порог горницы отца Никифора и застыла – прямо на нее смотрели

презрительные, голубые глаза Якова Чулкова.

- А, вот и дочка-то нашего остяка явилась, не иначе, как сказали ей уже, что в остроге князь

Тайбохтой сидит, - наместник ухмыльнулся.

Девушка почувствовала, что бледнеет, и схватилась за косяк двери. «Да за что, ваша

милость? – сказала она, едва слышно. «Отец мой человек мирный, что воевал он с нами –

дак то дело прошлое, он же сам с Ермаком Тимофеевичем задружился».

- Задружился, чтобы для Кучума соглядатаем быть, - ответил Чулков. «Да и тебя, Федосья

Петровна, надо поспрашивать – не для того ли ты в крепостцу вернулась, чтобы отрядам

Кучума ворота открыть?»

- А как же, - вдруг, вскинув голову, проговорила Федосья, - издевательски. «Мне, ваша

милость, наверное, так по душе пришлось, когда Кучум с Карачей меня вдвоем, непраздную,

насиловали, что я хочу повторить сие. И нужник у хана чистить мне понравилось, и задницу

ему языком вылизывать. Для сего и вернулась, да, а как же».

Чулков вдруг покраснел и отвернулся от нее.

- Батюшка мой, - жестко продолжила Федосья, - кочует, и не с Кучумом не знается. Тако же и

я. Нет у вас никакого права моего отца в остроге держать, я, ежели надо, до царя Федора

Иоанновича дойду, а правды добьюсь, - она вздернула подбородок.

- Крестится твой отец, тогда и выпущу его, - буркнул Чулков. «Глядя на него, и остальные

остяки в святую церковь не приходят, а нам сего не надобно».

- Ну, ваша милость Яков Иванович, так быстро все не делается, - раздался из сеней голос

батюшки Никифора. «Поговорил я с Тайбохтоем-то, упорствует он, надо его увещевать, -

мягко, а на сие время требуется».

- А ты не тяни, поп, - буркнул Чулков. «Вона, прорубь на Туре, окунуть его и дело с концом».

- Зачем силой-то, ваша милость, - еще более ласково сказал священник, - дайте срок, он сам

раскается и придет в ограду веры истинной. А до сего времени я навещать его буду,

разговаривать, - каждый день.

- Быстрее давай, - велел Чулков, и, не глядя на Федосью, вышел из горницы.

- Вот что, девочка, - глаза батюшки Никифора, - карие, спокойные, - были совсем рядом, и

Федосья почувствовала его жесткие пальцы у себя на плече, - неделю мы с твоим батюшкой

потянем еще, а более – не сможем. Так что велел он тебе брать его оленей, нарты, и

отправляться в Тобольск – за мужем твоим, без него нам не обойтись.

- Батюшка! – ахнула Федосья.

- Иисус силой нам приводить никого не заповедовал, - вздохнул батюшка, - грех это – людей

против воли-то их крестить.

- И вот еще что – Чулков велел тебя из крепостцы не выпускать, в заложниках, так сказать,

оставить, но ты не волнуйся. У меня калиточка тайная есть в стене, я, как твой муж их рубил,

попросил мне ее сделать – с требами я, бывает, и ночью хожу, умирающего причастить, что

ж мне дозорных каждый раз тревожить. И калиточка та на моем дворе заднем, окромя меня и

Волка про нее и не знает никто, - батюшка улыбнулся.

- Еще одного человека вывести надо будет, - сглотнула Федосья и внезапно сказала:

«Спасибо вам, батюшка».

- Как отца твоего вызволим, дак благодарить и будешь, - священник улыбнулся.

-Ну что ж ты раньше ко мне не пришла, девочка? – батюшка Никифор погладил головенку

Никитки, что спокойно спал у него на руках, и взглянул на Василису. «Еще и руки на себя

наложить вздумала, сие ж грех какой. Как ты дитя-то свое сиротить могла?».

- Стыдно было, батюшка, - девушка тихо, горько разрыдалась. «Даже говорить о сем – и то

стыдно».

- А младенца грудного без материнской любви да ласки оставить, - то не стыдно, - ядовито

проговорил батюшка. «Сие не стыд и не позор – коли б ты девица была невинная, то да –

девство свое даже под страхом смерти хранить надо, святая мученица Агафия нам тому

примером.

- А так, - батюшка вздохнул, - дитя же у тебя, тут о нем думать надо, не о себе. Ну, до Пасхи

Святой теперь читай каждый день по сорок раз «Богородице, Дево», и по сорок раз «Верую».

И молись заступнице своей, святой отроковице Василисе Никомидийской, ибо она младше

тебя была, а веру свою и в пещи огненной стоя, сохранила».

- А как же Григорий Никитич? – опустив прикрытую платочком голову, спросила девушка.

«Нельзя ж после такого мне с ним жить, уйти надо».

- Что Бог соединил, того человек не разрушит, - коротко ответил батюшка, и, чуть помолчав,