Andrew - o c24ec28d571a6d65

добавил: «Вон мы думаем – мученики святые за веру страдали, во рву львином, али на

арене игрищ языческих. А Бог, Василиса, бывает, и по-другому человека испытывает – и к

сему тоже готовым надо быть».

Батюшка чуть погладил ее по смуглой, еще влажной от слез щеке, и ворчливо сказал: «Ну,

пошли, дитя-то забирай у меня, подружка твоя вон, в сенях уже, травы свои принесла, как и

велел я ей. Пока трапезничают все, надо вас вывести-то».

- А зачем травы? – тихо спросила Федосья, когда они уже стояли на дворе у батюшки

Никифора.

- Пригодятся, - ответил тот, и открыв калитку, перекрестив девушек, подтолкнул их: «Ну,

может, свидимся еще».

-Так, - Федосья распрямилась и посмотрела на стоящий в глубине леса, на крохотной опушке

чум. «Тут не найдет тебя никто, хоша бы всю округу обыскали. Огонь у тебя есть, следи,

чтобы не потух, дров вокруг вдосталь. Еда тако же, ежели надо, у батюшки тут еще лук есть,

настреляешь».

Василиса покачала спящего в перевязи Никитку и тихо спросила: «А буран если? Вона, как

выходили мы, так тучи над Турой были – черные».

- Ну, буран, - Федосья стала запрягать оленей. «Сиди, корми, спи, - там, - она кивнула на

чум, - все равно тепло, сама знаешь».

- А ты как же? – тихо спросила Василиса, уцепившись за руку старшей девушки. «Как ты до

Тобола-то доберешься?».

- С Божьей помощью, - коротко ответила та, и, нагнувшись, поцеловала подругу. «Все, олени

у моего батюшки быстрые, за два дня, али три и обернемся. Ничего не бойся».

- На нарты мужские села, - следя за удаляющимися в снежное пространство оленями,

пробормотала Василиса. «Ну, точно понесла, я еще, когда подумала, что кровей у нее нет».

Девушка посмотрела на нежное, румяное от холода личико сына и тихо сказала: «Ну, будем

батюшку твоего ждать, а что уж он решит – то, одному Господу ведомо».

Она приказала себе не плакать и вернулась в чум, где уже горел костер в очаге – жарко,

весело.

-Ну, еще немножко, - попросила Федосья, чуть тыкая палкой оленей. «Через буран же вы

меня провезли, так поднатужьтесь уже».

Она затянула плотнее капюшон малицы и оглядела нарты. «Ну, двоих-то выдержат, -

пробормотала она, - а я рядом побегу. Все равно ни Волк, ни Гриша с оленями обращаться

не умеют, пущай сидят себе спокойно».

Буран уходил на север, туда, где над горизонтом висели серые, еще набухшие снегом тучи.

«Нарты-то у батюшки крепкие, - улыбнулась Федосья, - сразу видно, под себя делал. Вона,

как начало мести, я оленей-то к ним привязала, заползла под них и шкурами накрылась - и

миновала самая пурга-то. А потом потихоньку поехали».

Она оглянулась на чуть заметную полоску заката за спиной и приподнялась, вглядываясь в

холмы на той стороне покрытого толстым льдом слияния рек. Бревенчатые, высокие стены

крепостцы чуть играли золотым светом свежего дерева.

- Сразу видно, Волка работа, - улыбнулась девушка. «Он на совесть строит. Вот только

подождать надо, не след мне в ворота-то ломиться, все ж воевода там. Вон там, в лесочке,

оленей привяжу, да и посмотрю – рано или поздно кто-то из них на реку-то выйдет».

Волк и Гриша стояли над прорубью. «Вот смотри, - Волк нагнулся и смел со льда снег, - как

Вася, упокой Господи душу его, утонул, оттепель была, лед тут подтаял немножко. Кто на

краю стоял – того следы и остались. А потом морозы ударили, снегом замело. А сие, -

мужчина потянул из правого кармана полушубка какой-то листок, - я с пальцев бедного Васи

срисовал.

- Одно и то же, - сказал Гриша, сравнивая рисунок гвоздей на подошве. «И у кого это сапоги

такие? – зловеще спросил Григорий Никитич.

- А сие, - Волк вытянул из левого кармана еще один лист, - я от воеводы Данилы Ивановича

принес. А все потому, что дверь-то в палаты закрыта была на засов, а в сенях не было

никого. Глянь, - он протянул другу отпечаток.

Гриша выматерился, - тихо, - и сказал: «И как это ты додумался, Волк?».

- Повязали меня так, - Михайло усмехнулся в белокурую, покрытую инеем бороду. «Ты ж,

Григорий Никитич, не в обиду тебе будь сказано, на третьем деле своем и попался, а я с

четырнадцати лет на большой дороге гулял».

Мужчины медленно пошли по тропинке обратно к берегу.

- Ну вот, - Волк засунул руки в карманы, - слушай. Той весной под Москвой все в грязи

тонуло, а после Пасхи как отрезало – ни одного дождя, и жара несусветная. Ну, взял я обоз,

что в Смоленск с золотом шел, и, значит, думаю – денег до Успения хватит мне, погуляю