Andrew - o c24ec28d571a6d65

темных лесах, ничего не знаем, а ведь есть у нас царь - хозяин земли русской. Людей,

живущих помимо воли царя, не должно на Руси быть. Я думаю дать тебе, князь, совет: надо

вам, остякам, кто хочет, принять веру русскую, - так Ермак сказал.

- И приняли? – спросил кто-то из детей.

- Кто хотел, тот принял – улыбнулась Федосья, - вон, и вы все у нас крещеные, и родители

ваши тако же, а вот князь Тайбохтой не захотел, и другие – тоже. Ну, Ермак его и не

неволил, заключили они договор на веки вечные, что остяки будут под рукой царской,

воевать за царя будут, ясак приносить, а с верой – то дело каждого человека, пусть сам

решает.

- А правда, что Ермак, как погиб, так птицей обернулся, и парит сейчас над землей? –

мальчик, - лет семи, - сощурил темные глаза. «Мне отец говорил – следит атаман с небес, и

если где кого обижают, так он спускается, и обидчика наказывает».

- Вот, - крикнул кто-то из детей, - а ты меня в снег толкнул на дворе. Сейчас атаман Ермак

прилетит, и плохо тебе будет.

- Обижать никого не надо, - улыбнулась Федосья, - Иисус нам заповедовал любить друг

друга. А Ермак Тимофеевич, - она перекрестилась, - в обители небесной пребывает, вместе

с праведниками, и нам надо за душу его молиться.

Яков Чулков, что стоял, прислонившись к двери большой горницы, усмехнулся. «Вот что за

сказочки сия инородка-то рассказывает».

- Сие не инородка, - обернулся Григорий Никитич, что ладил для батюшки скамью, - а

Федосья Петровна Волк, жена Михайло Даниловича, что тебя на Тоболе встречал.

- Жена, - протянул Чулков. «Тут таких жен, я смотрю, полная крепостца – сегодня одна,

завтра другая».

Гриша отряхнул руки и распрямился во весь рост, презрительно оглядев юношу. «Сие жены

венчанные, православные христианки, - холодно сказал он, - так что ты руки свои к ним не

тяни».

- А ты мне не тыкай, холоп, - Чулков покраснел. «Я воевода сибирский!».

- Не ты, а брат твой старший, - поправил его Гриша. «А я отродясь, холопом не был, я

человек свободный, исконный насельник сибирский, Григорий сын Никитин, по прозванию

Меншик, как хочу, так и разговариваю с тобой».

- Не зарывался бы ты, кузнец, - угрожающе сказал Чулков.

Гриша аккуратно поставил скамью на место, завернул свой инструмент в оленью шкуру, и,

оглянувшись, взяв у печки кочергу, завязал ее узлом.

- А это уж я сам решу, Яков Иванович, - что мне делать, а что – нет, - сказал Григорий

Никитич, и вышел, бросив кочергу под ноги Чулкову.

Волк отступил и полюбовался своей работой – банька вышла на славу, почти как та, что

ставил он для себя. Михайло провел ладонью по свежим, остро пахнущим деревом стенам и

услышал сзади голос Данилы Чулкова.

- Веников-то и нет, Михайло Данилович, а что за баня без веника? – воевода повел носом.

«А помыться надо, вон, Чистый Понедельник скоро, как грязным в Пост-то Великий быть?

- Можно в Тюмень гонца отправить, Данило Иванович, – усмехнулся Волк. «Тут дня четыре,

али пять пути, не боле. Кого из наших ребят пошлю, они дорогу хорошо знают, не

потеряются. У хозяйки моей с лета тех веников уйма заготовлена, в сенях лежат.

- Ну, за одним-то веником человека гонять, - неуверенно сказал Чулков. «И вон мороз, какой,

вчера ночью круги около месяца были, и похолодает еще, хотя куда, казалось бы?

- Есть куда, - уверил его Волк, и добавил: «Окромя веников, нам много чего надо еще, я вон

записал, - он потянул из кармана полушубка лист бумаги.

Чулков опешил. «Ты что, грамотный, что ли? – удивленно спросил он.

- Ну, не сильно, - Волк покраснел, - однако читать умею, и писать – тако же, с батюшкой

нашим занимался, и хозяйка моя помогла.

- Где ж ты грамотную женку себе нашел? – улыбнулся Чулков, когда они уже стояли у

большой, свежесрубленной воеводской избы.

- Московская, как и я, - коротко ответил Михайло. «И вот еще что, Данило Иванович –

плотник я неплохой, сами видели, печь – тако же могу сложить, а по кузнечному делу – тут я

не мастак, зато в Тюмени у нас Григорий Никитич, сосед мой, и друг лучший – того сюда

звать-то надо, чтобы помог нам».

- Ну вот, с гонцом и позовем, - приговорил Данило Иванович и добавил: «Пойдем, Михайло

Данилович, за трапезу, как мы оба с тобой вдовцы соломенные, вместе веселее».

- Когда хозяйка-то ваша приезжает? – спросил Михайло, уже сидя за большим, пахнущим

смолой столом.

Чулков усмехнулся. «На сносях была, как мы отправлялись, уж не стал я ее зимой, в морозы,