Andrew - o c24ec28d571a6d65

«Ужасный вкус все-таки у этого тюленьего жира, сеньор Куэрво. И мясо еще зачем-то сырое

ели, оно рыбой отдает».

- Затем, сеньор Себастьян, - Степан протянул ему кусок пингвина, - что вы, думаю, не

понаслышке знакомы с цингой? У вас на кораблях, я слышал, ей поголовно страдают?

Себастьян сварливо ответил: «Ну да, бывает. Но я в первый раз слышу, что сырое мясо и

жир, помогают от цинги».

- В Гренландии местные жители только их и едят, - заметил Степан, - и о цинге там никто не

слышал.

Эстер плотнее закуталась в робу и добавила: «В них есть какие-то вещества, пока

неизвестные медицине, которые защищают человека от этой болезни. Точно так же, как в

лимонах, например».

- Ну все, - Степан подхватил бутылку и поднялся, - мы с сеньорой Эстер прогуляемся, на сон

грядущий, а вы ложитесь, нас не ждите.

-Вы уверены, что это безопасно? – озабоченно спросил Вискайно, глядя на темное,

спокойное пространство океана внизу. «Хоть бы один огонек, - подумал он. «Так тоскливо,

когда в море нет ни единого фонаря».

Ворон рассмеялся и подал руку жене. «Пингвины уже все спят, сеньор Себастьян, да и они и

днем, - вы сами видели, - чураются человека».

- Спокойной ночи, - сказал Вискайно им в спину.

Он долго следил за темными тенями на белом песке пляжа, а потом, войдя в хижину,

завернувшись в плащ, стал ждать. Только когда в завешенный тюленьей шкурой проем стал

вползать неверный, серый рассвет, он измученно, глубоко заснул – стиснув зубы, заставляя

себя не думать о том, как уходили они вдаль – рука в руке.

-Жалко, что мало вина, - вздохнул Степан и велел жене: «Теперь ты».

- Опьянею, - она, улыбаясь, взяла бутылку и прижалась ближе. В пещере было почти жарко,

огонь окрасил ее щеки в алый цвет, и Ворон, медленно поцеловав ее, тихо сказал: «Хорошо,

очень хорошо»

Эстер вытянулась на плаще, положив голову ему на плечо, перебирая его пальцы. «Скажи, -

спросила она вдруг, - а ты и вправду ничего не боишься?».

- Боюсь, конечно, не дурак же я, - пожал плечами муж. «За тебя боюсь – очень, за детей

боюсь. Моря, - он подумал, - нет, не боюсь, я его знаю, но все равно – видишь, как с этим

вулканом вышло. Просто, - он коснулся губами ее теплых волос, - надо делать свое дело, -

достойно и честно, вот и все. Тогда о страхе как-то забываешь».

- Мендес боялся, - после долгого молчания проговорила Эстер. «Боялся, и говорил мне об

этом, плакал от страха – каждую ночь. Ну, его, даже говорить об этом не хочу».

- И верно, хватит, - Ворон нежно, ласково обнял ее. «Радость моя, - он помолчал, - ты, если

не хочешь, то не надо. Я потерплю, правда».

Эстер послушала треск плавника в костре, и шепнула, прижавшись щекой к его руке: «Ну как

я могу не хотеть, если ты здесь?»

Степан подумал, - целуя ее, вдыхая запах дыма, - что никогда еще так никого не любил. Она

вся умещалась в его руках – тоненькая, маленькая, жаркая, как пламя, и было с ней так, что

хотелось никогда не подниматься с расстеленного на камнях темного плаща.

- Море шумит, - сказал он, прижавшись щекой к ее плечу. «Я так привык, что оно рядом,

счастье мое, я так привык, что ты рядом. Не уходи от меня, Эстер».

Женщина вдруг вспомнила темные, доверчивые глаза того тюлененка на пляже, и, обняв

Степана, - сильно, неожиданно сильно, - ответила: «Я всегда буду с тобой, Ворон, всегда,

пока мы живы».

Внизу, у прибоя, самка тюленя вдруг подняла голову, услышав стон, что пронесся над

песком, над волнами, теряясь в черной, едва пронизанной звездами, ночи.

- Еще немножко осталось, - Степан потянулся за бутылкой, и, смешливо посмотрев на жену,

сказал: «Дай-ка губы».

Она, еще не отдышавшись, повиновалась.

- Вот так, - сказал Ворон, ощущая вкус хереса, - а теперь я, счастье мое, сделаю так, что ты

вся будешь – как вино. Я, впрочем, и так уже, сколько времени пьян, - он нежно раздвинул ей

ноги, и подумав, заметил: «С Плимута еще».

Эстер покраснела – отчаянно. «Я думала, ты и не помнишь».

- Не помню? – Степан поднял бровь. «Я, любовь моя, на всю эту авантюру в Лиме

согласился только потому, что хотел еще раз потрогать твою задницу, понятно?».

- Ну, вот и трогай, - томно заметила Эстер, переворачиваясь на живот. «Сколько хочешь,

столько и трогай».

- Боюсь, этим дело не ограничится, - озабоченно сказал Степан.

Потом Эстер, зевая, устроилась у него на груди, и, натянув на них обоих плащ, сказала:

«Сейчас до полудня просплю, и даже дальше».

- Скажи-ка, - вдруг, задумчиво, проговорил муж, - а тебе не трудно будет в Амстердаме