Антихрист

Последняя мысль ошеломила меня.

Святой от Антихриста! До такого дерзновения не доходил никто.

Обман слаще — но в действительности надо смотреть в глаза прямо. Покой дает вера в Пришедшего — отчаянье и ужас охватывает ори мысли о грядущем. И наступит день, когда оставшиеся носители духа Христова, жалкие, обманутые служители «воскресшего» Христа, в исступленном напряжении, чающие всеобщего воскресения, столкнутся с грозной непобедимой силой Антихриста. Эта сила выстрадана веками, создана напряжением миллионов людей, как некогда создан был Христос.

Вся сила веры в Христа, вся любовь к добру, вся безграничная жажда вечной жизни, достигнув напряжения, равного по силе временам первого пришествия Христова, соберется в один центр, в загнанную ничтожную кучку людей, которая обратится против Антихриста.

Придет Антихрист и раздавит эту кучку непокоренных властью Смерти. И ужасная драма, всемирная трагедия пустых, ненужных надежд, страданий и страха — закончится.

И все кончится, и все смолкнет, «и солнце померкнет и луна не даст света своего», и дух Смерти, не имея жертв, в вечном молчании будет носиться над вселенной!

Чем дальше шло время, тем он становился отчетливее и, делая же, что и я, как‑то ближе подходил ко мне.

Наконец, была такая одна минута, описать которую я даже приблизительно не в силах, когда я и он встретились лицом к лицу, когда кто‑то во мне должен был выбрать или меня, или его.

Теперь, когда уже все это стало прошлым, я во всей ясности сознал, что тогда решалось.

И вот «записки странного человека» есть исповедь моего двойника. Вот почему Антихрист в одно и то же время и роман, и исповедь. Роман, потому что все же этот образ есть плод моего воображения, есть мое творческое создание. Исповедь — потому что это не простой продукт воображения, не просто художественный образ, а нечто имеющее более органическую связь с моей душой.

Ответ на второй вопрос: в каком смысле автор «Записок» назван Антихристом, — тесно соприкасается с некоторыми основными проблемами христианской философии, излагать которые здесь нет никакой возможности, а потому для тех читателей, которые никогда не интересовались сферой религиозных идей, я боюсь, что он останется не вполне ясным.

Среднее нерелигиозное интеллигентное сознание воспринимает слово «Антихрист» как туманный фантастический образ, созданный в древности и удержавшийся в настоящее время лишь в верованиях темных масс, наряду с верой в домовых, русалок, леших и т. д. Вера в Антихриста светских мыслителей, как, например, покойные Вл. Соловьев или князь С. Н. Трубецкой, [179]либо вовсе игнорируется, либо объясняется теми отвлеченными чудачествами, которые простительны мистикам–философам, ни к чему не обязывают и вообще дело их личное, нечто вроде какой‑нибудь дурной привычки.

В отношении духовных писателей дело решается еще проще: их вера — заведомая ложь, грубая фальсификация, подобная вере в чудотворные иконы и заздравные молебны.

Никому из представителей нашей средней интеллигенции, которая обычно не берет на себя труда по крайней мере узнать то, что она отрицает, — вероятно, и в голову не приходит, что идея Антихриста есть величайшая, можно сказать, мировая идея, придающая всей религиозной концепции и законченность, и красоту, и силу.

Впрочем, если даже откинуть религиозный смысл Антихриста, то и тогда, с чисто исторической точки зрения, чаяние его пришествия вряд ли может быть названо безусловной нелепостью и невежественной, дикой грезой. Разумеется, лишенное религиозной почвы, оно становится ни на чем не основанным и потому не научным — но все же остается вполне правдоподобным.

Ведь несомненно, что до пришествия Христа в еврейском народе жила идея Мессии, какого‑то лица, с которым связывалась мысль о мировом перевороте, жила смутная надежда, «фантастическая» греза о каком‑то новом Царе нового Царства. И как бы мы ни относились ко Христу, всякий признает, что в известном смысле все же сбылись эти смутные исторические предчувствия.

Почему же Христос, лицо» открывшее собой новую эру христианской европейской истории, мог быть и был, а Антихрист, лицо, которое выступит на окончательную борьбу с Христом; во имя новых откровений, которые также могут оказаться новой эрой, — кажется столь же неправдоподобным, как леший или водяной дедушка?

Повторяю, такого рода рассуждение одопустимости вполне возможно с какой угодно, самой что ни на есть научной точки зрения. В лучшем случае здесь можно говорить не о том, что это нелепость, абсурд, а о том, что ожидание такое ни на чем не основано.