Джон Барт - Химера

– е.Убедившись, что Прет что-то напутал, обвинив Беллерофона в посягательстве на честь Антеи, Иобат написал письмо, в котором потребовал, чтобы ему подробно описали этот случай. Узнав всю правду, он попросил у Беллерофона прощения, дав ему в жены свою дочь Филоною и объявив его наследником ликийского трона. Он также похвалил ксанфских женщин за находчивость и распорядился, чтобы впредь все ксанфцы вели свой род не по отцу, а по матери…

– Те из вас, кто знакомы с моей прозой, распознают в этом отчете некоторые из моих излюбленных мотивов: соперничество братьев, наивность героя, свершение подвигов благодаря своему над ними превосходству (здесь – буквальному), окончательное завершение всех работ уничтожением (здесь фигуральным) работодателя; протейский советчик (Полиид означает «много обликов»); романтический треугольник и т. д. Но глубже всего затронули меня два центральных образа – Пегас и Химера. Я рисовал в своем воображении основанную на этом мифе комическую новеллу, возможно примыкающую к «Персеиде». Ради ее сочинения я отложил в сторону много более обширный и запутанный проект, роман, озаглавленный «ПИСМЕНА», – в любом случае он, казалось, становился просто какой-то бескрайней трясиной планов, заметок, ложных подступов, в которой я увязал все глубже с каждой попыткой из нее выпутаться. Полный надежд, я обратился к более скромному проекту, беспрестанно трудился над ним полтора года – увы, он тоже превратился в зыбучий песок – не ранее, чем уйма духовных средств была выброшена на ветер.

Следом пришел мой первый реальный недуг – прославленная хворь. Писательский Затор, болезнь, к которой в спеси своих двадцати-тридцати со все растущим хвостиком лет я соображал себя невосприимчивым; я обследовал ее, как обследуют злокачественную опухоль, – с острым интересом и тупым страхом. Разобраться в ней я долго не мог, хотя до глубины души понимал горестные жалобы тех мистиков, которые однажды были удостоены Благодати, а потом ее лишены. Миру нет особого дела, подпитывает ли тот или иной художник год от года свои силы или же иссыхает; для самого художника, сколь бы незначителен ни был его талант, потенция воображения столь же жизненно насущна для повседневного быта его духа, как и потенция половая, аналогия с которой, по крайней мере для мужчин, столь же неотразима, как и аналогия с Благодатью, – и столь же опасна.

– В конечном счете, верится мне, я стал-таки понимать, что за напасть со мною приключилась; в любом случае хворь прошла – не Бог весть какое событие в мировых масштабах, но принесшее мне огромное облегчение, – и я обнаружил, что сочиняю столь же деловито, как и всегда. Что именно я сочиняю – другая история, совершенно нас здесь не касающаяся; я пересказываю этот незначительный личный эпизод лишь для того, чтобы подвести к теме сегодняшней лекции – совершенно безличному принципу литературной эстетики, понимание природы которого осветило мои затруднения с историей Беллерофона и, должен предположить, вытащило меня и из трясины, и из мифа.

– Этот общий принцип не имеет, кажется, в нашем критическом словаре названия; для меня это Принцип Метафорических Средств, под каковым я понимаю наделение писателем возможно большего числа элементов и аспектов его прозы эмблематическими и драматическими значениями – не только «формы» рассказа, повествовательной точки зрения, тона и проч., но, когда удается, и конкретного жанра, способов и средств, самого процесса повествования – даже того факта, что это артефакт. Позвольте проиллюстрировать?

О: Да.

В: Сир?

О: Склоняюсь – склоняюсь учуять в этом вместе с вами некоего конкретного провидца, полную историю и размах вероломства которого не могу еще на данном этапе исполнения этой "Беллерофониады" оценить в полной мере. Язык писателя – не греческий, литературные произведения, на которые он ссылается, не существуют, – уж не знал ли бы я первым из всех эту "Персеиду", буде таковая имелась бы? Переходя к той мешанине ложных утверждений, которая претендует на роль истории моей жизни, самое доброе, что можно сказать о первых трех ее параграфах, – это сплошной вымысел, не история, а беллетристика: братьев многовато, а их роли перепутаны; мое имя снабжено ложной историей (хотя "Беллер Убийца" не единственное его значение); обретение мною Пегаса неправильно размещено в пространстве и во времени; Беллерофоново послание гласило просто: "Прошу, убери подателя сих писем с этого света" и т. д.; d и е чуть менее неаккуратны, хотя столь же неполны, а события в них беспорядочны. Настоятельно хочу привлечь ваше внимание к многоточию после пятого параграфа: мы и сейчас как раз здесь, и были здесь, томились с самой первой доброй ночи. Это низина, это топь, это трясина отчаяния. Спихните меня.