Джон Барт - Плавучая опера

Помните? - нынче утром я решил, что поступлю в зависимости от того, насколько мужественными людьми проявят себя Гаррисон и Джейн, то есть хватит ли им силы не слишком уж печалиться, если вместо денег им достанется одно дерьмо. И должен сказать, утренняя записка от Джейн, а потом разговор за ленчем с Гаррисоном склоняли меня в их пользу. К середине дня я, хотя сам не вполне это тогда понимал, пришел к мысли, что главным условием будет, как Джейн ответит на мою записку, тем более что я-то ее требование выполнил, нанеся визит Марвину Роузу. Если она согласится сделать капитана Осборна счастливейшим из всех наших старых сатиров, я сделаю ее богатейшей женщиной в округе, а если оскорбится, расстроится из-за моего предложения, как обозлился Гаррисон из-за тогдашнего инцидента у меня в кабинете в 1933-м, то я уничтожу оба документа.

Однако Джейн опровергла это построение, выбрав непредусмотренный образ действий, которые трудно оценить. Не оскорбилась, не расстроилась, но и не сочла себя обязанной выполнять свои обязательства по нашей договоренности. Просто обратила все в шутку. О черствости ее это свидетельствует, о вероломстве или о настоящем, восхитительном мужестве? Откровенно говоря, я теперь вообще не очень-то понимал, как думать про Маков, что выбранная ими новая линия знаменует: банальные сентименты или нежданно обретенное сродство? Словом, сколько-нибудь ясных чувств они сейчас у меня не пробуждали.

Оттого, подышав несколько минут гниловатыми испарениями реки, я решил действовать по-новому и, достав из кармана монетку, подбросил в воздух: поймал, прихлопнул ладонью. Лицевой стороной ляжет - отправляю бумаги Джимми, оборотной - швырну их под мост.

С ладони на меня смотрел тощий старый бизон с подрубленным хвостом.

Но хотя монетка легла оборотной стороной, я все же опустил одну из записок в почтовый ящик на перекрестке Академической, Базарной и Литературной авеню, сразу за мостом, а вторую, добравшись до гостиницы, спрятал в письменном столе. Гаррисон выстоял, хотя ему угрожали две опасности: монетка потребует уничтожить документы или я, вольное существо, допущу, чтобы мое решение определяла какая-то медяшка.

Вот когда и с этим было покончено, я вправду стал насвистывать какую-то песенку, чувствуя себя свободным, как должен был чувствовать Сократ, когда… и т.д.

Было шесть с небольшим, когда, войдя в свой номер и положив соломенную шляпу на шкаф, я приготовился внести последние из своих записей в "Размышления". Вытащил на свет три ящика из-под персиков да еще один картонный - там у меня всякие факты и заметки, - придвинул поближе пустую консервную жестянку, заменявшую пепельницу, и приступил к ежевечернему своему занятию, перенося на бумагу то, что пометил в памяти как важные сегодняшние мысли, а затем пряча исписанные листки в ящиках из-под персиков. Но сначала посидел, разглядывая вид из окна и прикидывая, что из передуманного мною нужно бы зафиксировать особо.

Когда часы на Народном тресте пробили половину седьмого (у Мэков всегда очень рано ужинают), я вытащил из пачки длинный разлинованный лист желтой бумаги, какой все юристы пользуются, - у меня целые горки ее на столе - и вывел вверху:

Прежде чем писать дальше, несколько минут я провел, со всех сторон рассматривая эти слова, а рассказать, что при этом чувствуешь, куда трудней, чем просто сидеть да смотреть; позвольте, я воспользуюсь промежутком, чтобы, насколько смогу вразумительно, сообщить, что это за "Размышления" такие, откуда они взялись и частью какого замечательного замысла являются, - а они именно часть замысла.

Полное заглавие, если рукопись эта когда-нибудь будет доведена до конца, а значит, и заглавие понадобится, должно звучать так: "Размышления о причинах и обстоятельствах, сопутствовавших гибели от собственной руки Томаса Т. Эндрюса из Кембриджа, штат Мэриленд, в 1930 году, в День сурка [19] [19] 2 февраля; по поверию, сурок в этот день вылезает из норы, и, если он отбрасывает тень, ожидается бурная весна. (преимущественно о причинах)" - что-нибудь в таком духе. В общем, попытка понять, отчего повесился мой отец, не больше.

И не меньше, поскольку, проведя два года в выяснениях, разысканиях, чтении и разглядывании стены, я пришел к выводу, что ничего нет столь зыбкого, как причины, вызывающие любой человеческий поступок. Дело-то простое - неделя за неделей изучать банковские счета, бухгалтерские книги, письма от маклеров, месяцами просматривать старые газетные подшивки, курсы акций в тот период на бирже, тома по экономической истории и теории, несколько лет подряд как бы из пустого любопытства расспрашивать всех и каждого, кого с отцом связывало не совсем мимолетное знакомство. Все это только относительно добросовестный сбор материала. Но вот когда накопившуюся информацию начинаешь обдумывать, пытаясь точно - настолько точно, чтобы никаких вопросов не возникало, - установить из нее причину того, что было сделано, тут все совершенно по-другому.