Джон Барт - Плавучая опера

Первый раз он про "мы трое" заговорил с тех пор, как я и Джейн наш роман в 1935 году возобновили, хотя до того "мы трое" из него так и сыпалось.

- По миллиону каждому, что ли? - спрашиваю. - Или общий счет заведем?

Почувствовал он, что я его подкалываю, и ощетинился, всю дорогу потом, словно по обязанности, давал мне понять, мол, если философски подойти, так плевать он хотел, ничуть ему не жалко без трех миллионов остаться. А я краешком глаза поглядывал на него да удивлялся и печалился: надо же, до чего человек с толку сбит.

Все-таки до конца он не выдержал, раскололся, когда мы по мосту над Чоптенком в Кембридж въезжали. Река была вся в белых барашках, холодом от нее веяло. Прямо перед нами в конце бульвара, начинавшегося сразу за мостом, красным полотнищем из неона распласталось по небу "Мортоновские чудесные томаты"; я улыбнулся. Весь берег представлял собой непрерывающуюся цепочку огней, которая тянулась от помигивающего маяка у Хзмбруксбар, справа от нас, до мэковского особняка на самой окраине восточного района Кембриджа, - на первом этаже в окнах везде свет, Джейн ждет нас не дождется-

- Ладно, Тоди, - сказал он решительно, - сдаюсь. Никакой я не философ. Не в том дело, что без денег мне жизни нет, меня ведь наследства уже лишали, и не раз, ты помнишь. Но, ты не думай, почти все получилось, одна ерунда осталась, а тут…

- Зря ты так, - говорю.

- Господи, как ты не поймешь, у нас с Джейн ведь всякие планы были. - И вижу, сейчас разрыдается, про планы эти вспомнив. - Ну как тебе объяснить? Мне просто жить теперь не хочется.

- Что? - переспрашиваю, и смех меня разбирает. - Ты что же, повеситься в погребе собрался? Давай, там и гвоздь подходящий в балку вбит, здоровый такой, двадцать пенни стоит. Раз уже для этого дела пригодился. Да, а я тебе скажу, в какую контору позвонить, чтобы потом пятна черные с лица убрали.

- Смейся, смейся, - Гаррисон говорит. - Мне все равно, как ты думаешь. Я же сказал, не философ я, никакой не философ.

- Ну хватит про философию, - оборвал я его. - С философией у тебя все в порядке, а вот с нервишками не очень. Еще начнешь меня уговаривать, чтобы я на Джейн женился, вместе на могилке твоей рыдать будем. Кончал бы свою истерику. Сопельки утри.

- Я человек слабый, Тоди, - говорит. - Ничего тут сделать нельзя. Самому стыдно, ты же знаешь.

- Стыдно, так перестань.

- Ага, возьми и перестань. - Но чувствую, проходит это у него. - Как будто стоит захотеть, и все в порядке будет.

- Да ты просто не хочешь.

- Еще как хочу. Только не все ли равно, раз не получается у меня. Ну, у всех свои слабости, и у меня тоже. Тебе не понять.

Я опустил окошко, выкидывая докуренную сигарету, которая рассыпалась искрами. Мост мы уже проехали и катили в мэковском массивном автомобиле по двухполосному шоссе.

- Что тут не понимать, слабости, конечно, у каждого свои. Но ты себе лишние осложнения придумываешь, Гаррисон. Тебе все трудно, потому что ни разу ты не подумал: а вот это легко. Послушай-ка. Волевое усилие - вещь самая легкая на свете, до того легкая, что диву даешься, почему горы нагромождают, прежде чем на него решиться.

Гаррисон, видимо, уже прогнал мысли о своей неудаче и теперь старательно следил за моим рассуждением.

- Считай как считаешь, - говорит. - Только психологию со счетов не сбрасывай.

- При чем тут психология? - говорю я. - Меня она не волнует. Мы поступаем так, словно у нас есть выбор, и в общем-то он у нас действительно есть. Только одно и требуется: собраться с силами, подавить в себе слабости.

- Это невозможно.

- Но ты же и не пытался!

Увы, и не намерен был, во всяком случае в тот момент, - я это ясно видел. Мы зашли в дом выпить напоследок. Джейн, разумеется, обо всем сообщили по телефону, она рыдала взахлеб. Я решительно объявил, что никакого сочувствия они от меня не дождутся, пока нюни распускают.

- А ты, сам ты как бы такое пережил? - накинулась она на меня.

Я улыбнулся.

- Понимаешь, не было в моей жизни такого, чтобы три миллиона потерять, - говорю, - но могу рассказать, как я пережил один случай после того, как папа, оставшись без нескольких тысяч, повесился.

И тут я им первый раз рассказал про свои дела с полковником Генри Мортоном, - потерпи, читатель, тебе я тоже про это расскажу, только не сейчас, попозже. Не надо было, чтобы Гаррисон из-за денег ускользнувших дулся на весь мир, - так я решил, поскольку он пока явно не готов стать сильным, сказав себе, что так нужно, ну в таком случае пусть делается циником, каким и я был. К этому он, похоже, вполне готов, достаточно ему всего об одном случае сообщить, и дело сделается.