Эдуард Тополь - Московский полет

Я сделал несколько шагов по мостовой и вдруг увидел, как эта синяя «Волга» тронулась и покатила прямо на меня. Неотвратимо! Сейчас он меня раздавит! – удивился я и с дикой, неожиданной для меня самого резвостью отпрыгнул на тротуар, за телефонную будку – буквально в полуметре от бампера «Волги».

Клянусь чем хотите – я не сочиняю! Это было как при рапиде – замедленной съемке, когда каждая доля секунды растягивается на минуты ужаса.

Передний бампер «Волги» прошел в миллиметре от моих ног, и шофер тут же свернул в подворотню и укатил в глубину меж домами.

А я в изумлении стоял с распахнутым ртом и еще дрожащими коленями.

Что это было? Случайность? Предупреждение? «Майор, который нас слушает?»

Я не знаю…

Машина, с надписью «Центральное телевидение» подвезла меня к зданию телецентра «Останкино». Здесь, у входа, уже стоял телеоператор – высокий, худой, 25-летний парень с портативной телекамерой через плечо. Нырнув в машину, он протянул мне свою визитную карточку и сказал:

– Меня зовут Игорь Финковский. Ваше интервью – на две минуты. Но я хочу снять его в «живом» интерьере. Куда поедем? В Хаммеровский центр или в «Космос»?

Гостиница «Космос» была ближе – в двух минутах езды. По дороге Финковский уточнял, что я написал после «Кремлевских лис» и «Гэбэшных псов». Про себя Финковский сказал, что он снимал войну в Нагорном Карабахе, землетрясение в Армении, забастовку шахтеров в Донбассе. А на меня Игоря вывел мой друг Михаил, который работает на телевидении.

Тут мы подкатили к «Космосу». Поскольку на моем пиджаке все еще болталась бирка «International Press», мы беспрепятственно прошли в гостиницу мимо бдительных швейцаров.

– Сначала я сниму вас на фоне толпы. Вы выходите из лифта и проходите через фойе, – сказал мне Финковский. – Так… А теперь вы звоните по телефону… Теперь у игральных автоматов…

Я сунул в игральные автоматы советские монеты, но они отказывались играть за советские деньги, за что я обругал их по-английски.

– А теперь интервью, – сказал Финковский. – Сядьте здесь. Прошу отвечать коротко, помните – на все интервью – две минуты! Первый вопрос: напомните нашим зрителям о себе.

Я коротко сказал о своих фильмах, которые кое-кто из советских зрителей еще мог помнить. Игорь выстрелил из-за камеры новым вопросом: – Вы не были в Москве одиннадцать лет. Ваши первые впечатления? В двух словах: что такое Москва сегодня?

– Политический Бейрут. Я чувствую себя, как на арабских территориях в Израиле – те же разбитые дороги, жуткое количество армейских грузовиков на улице и ощущение, что вот-вот начнут стрелять. Это с одной стороны. А с другой – эйфория гласности, все говорят все, что хотят, на Пушкинской площади я купил даже программу анархистов. Такое впечатление, что я попал назад, в август семнадцатого года!

Какие-то люди стали подходить к нам, слушать. Игорь сказал:

– На Западе вы написали несколько романов. Один из них предсказывает гражданскую войну в России. Как вы думаете, сбудутся ваши прогнозы?

– Я начал этот роман, когда Горбачев впервые произнес слово «гласность», а закончил два года назад, и у меня гражданская война назначена там на 1992 год. Но события в России опережают мои прогнозы. Гражданская война уже идет: народ уже воюет с режимом, режим уже применил оружие против народа в Тбилиси. Сумгаит, Нагорный Карабах, Прибалтика, Донбасс – это все формы гражданской войны, хотя еще не тотальной.

– Значит, по-вашему, всеобщая гражданская война у нас неизбежна?

– В романе у меня иначе ничего не получалось. Понимаете, когда начинаешь писать, герои тащат вас за собой. И они завели меня в тот самый «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», которого боялся еще Пушкин. Но, ей Богу, я не хочу в России ни новой гражданской войны, ни новой революции. Потому что во время революции к власти приходят экстремисты. Так было при французской революции и при русской революции 17-го года – власть захватили самые крайние экстремисты – большевики. Что из этого вышло, вы знаете. Но теперь в Москве два события дают мне надежду, что, может быть, каким-то чудом этого нового жуткого поворота русской истории вам удастся избежать… – Что вы имеете в виду?

– Меня поразила организованность шахтерских забастовок. И, в первую очередь, то, что там не пролилось ни капли крови. Понимаете, в моем романе тоже все начинается с забастовки. Правда, не в Донбассе, а на Урале. У меня там милиционер случайно убивает девочку, дочку рабочего, которая стоит в очереди за хлебом. И понеслось! Народ начинает громить милицию, райкомы партии, вешать коммунистов и милиционеров, захватывает радиостанции и объявляет о свержении коммунистического режима на Урале. Дальше вы понимаете: Кремль бросает на них войска спецназа, объявляет по всей стране военное положение. Ну и так далее… А здесь, в Донбассе и Кузбассе, бастующие шахтеры первым делом взяли охрану порядка в свои руки, закрыли вино-водочные магазины, не пролилось ни капли крови. Это меня поразило. А второе: пару дней назад, на Арбате, я слышал, как из толпы спросили оратора: «А что будем делать с коммунистами?» И оратор ответил: «А коммунистам объявим амнистию!». Понимаете, когда я писал роман, я этого не мог себе представить, чтобы народ уже сейчас, заранее, объявил амнистию партии, которая убивала этот народ семьдесят лет!