Эдуард Тополь - Московский полет

– Может, приобщим его показания к делу? – усмехнулся Гдлян Иванову и сказал мне: – Вы сидите на том самом стуле, на котором сидела пьяная Галина Брежнева, когда я ее допрашивал. Жалко, я не знал тогда этого факта. У вас есть еще какие-нибудь факты такого рода?

– Боюсь, что все остальное вы знаете. Например, про ежегодные ювелирные выставки в Центральном театре Советской Армии. Это правда, что каждый раз после закрытия выставки все экспонаты забирают жены членов Политбюро и министров?

– Мы про это ничего незнаем… – Да бросьте, Тельман Хоренович! – сказал я. – Не прикидывайтесь! Мне это рассказала одна эмигрантка, в прошлом директор ювелирной фабрики и многолетняя участница этих выставок. Выставки ювелирных изделий проходят в ЦТСА каждый год, осенью. Тридцать советских ювелирных фабрик привозят сюда образцы своей лучшей продукции, чтобы получить заказы иностранных фирм. А когда контракты подписаны и иностранцы разъезжаются, выставка закрывается, и тут же приезжают жены членов Политбюро и министров и почти задаром, по символическим ценам забирают себе эти бриллиантовые кулоны, платиновые ожерелья и прочее. А то вы не знаете об этом!

– Я вижу, у вас в эмиграции неплохие источники информации. Продолжайте, я слушаю.

Я усмехнулся:

– Тельман Хоренович, кто кому дает интервью? И в этот момент раздался телефонный звонок, Гдлян снял трубку, послушал, протянул мне: – Это вас.

– Меня? – изумился я, лихорадочно вспоминая, кто может знать, что я сейчас нахожусь у Гдляна. Впрочем, многие – ведь я сказал об этом визите Толстяку, Семену, Тане Колягиной… – Господин Плоткин? – сказал в трубке мужской голос.

– Добрый вечер, я звоню с Центрального телевидения. Мы хотим взять у вас интервью для программы «Добрый вечер, Москва!». Если вы не возражаете, то через полчаса за вами приедет машина.

Кто откажется дать интервью московскому телевидению? – Хорошо, – сказал я и положил трубку. – Предпоследний вопрос, Тельман Хоренович. Лигачев – соперник Горбачева, это всем известно, хотя сам Горбачев по этому поводу не высказывается. Но вот вы собрали на Лигачева компрометирующий материал, и, следовательно, это на руку Горбачеву. Почему же он вас не поддержал, почему разрешил КГБ отнять у вас дело? Тут что-то нелогично, или у вас очень шаткие доказательства.

– Мы были у Михаила Сергеевича. Он выслушал нас, но никак не прореагировал. Что это значит? На мой взгляд, это значит, что он находится под карнизом партийно-гэбэшной бюрократии и связан ею по рукам и ногам. То есть он – на поверхности, на трибунах, но реальная власть по-прежнему принадлежит коррумпированной партократам. Вы понимаете?

– Вы хотите сказать, что его кабинет прослушивается неким майором точно так же, как ваш? И поэтому он не мог сказать вам: «Вперед, ребята!» Так, что ли?

– Не знаю… – усмехнулся Гдлян. – В любой политической игре бывают жертвы. Но какую бы игру он ни вел, мы свою борьбу будем вести до конца!

Я понял, что это заявление уже не для меня, а для «майора, который нас слушает». И встал: – Спасибо за беседу.

– Позвольте, а последний вопрос? – сказал Гдлян. Я замялся. Задавать вслух свой последний вопрос, зная почти наверняка, что кабинет прослушивается сотрудниками КГБ, мне не хотелось. Я сказал:

– Последний вопрос простой. Не нальете вы мне еще чашку кофе?

– О, пожалуйста! – удивился Гдлян, обошел свой стол и стал наливать в чашку кипяток из чайника.

А я открыл свой блокнот и быстро написал на чистой странице:

«Гельман Хоренович! Личная просьба частного характера. Не могу найти в Москве свою бывшую любовь. Но, может быть, Вы запросите адресный стол? Муравина Анна Павловна, родилась 26 августа 194S года. В 60-е годы была прописана по адресу: Вторая Кабельная, 28. Если это невозможно – порвите записку. И извините!»

Тут Гдлян подал мне чашку кофе, а я подвинул ему блокнот.

Он прочел, взял у меня из рук авторучку и написал: «Позвоните мне завтра»,

Затем вырвал из блокнота лист с моей записью, сложил его вчетверо и сунул его в карман пиджака.

– Спасибо! – сказал я, ликуя, и положил на подоконник свои солнечные очки. Уж если играть с «майором, который нас слушает», то до конца.

Гдлян усмехнулся и отвел глаза от этого подоконника. Я стал прощаться – громко и церемонно. Затем, зажав нос и рот, спустился лифтом вниз, миновал проходную и вышел на улицу.

Пустой Благовещенский переулок горбато уходил вверх, к улице Горького. Там, на углу улицы Горького, в вечернем сумраке одиноко стояла синяя милицейская машина с мигалкой на крыше.