Эдуард Тополь - Московский полет

– Работаю? Три года… – И вдруг крикнула на весь коридор: – Женя-а-а!

– А-а? – отозвалось из другого конца. – Ты у себя? – Да!

– Идите к Усольцевой, – сказала мне брюнета. – По коридору пятая дверь справа. Она тут старше всех. Bы из Америки или из Канады?

– Из Америки, – сказал я, вспомнив, что на лацкане моего пиджака все еще болтается бирка INTERNATIOTAL PRESS.

Усольцева, крашеная блондинка лет под сорок, красила не ногти, а ресницы, поплевывая в почти пустую коробочку с польской тушью и глядя в карманное зеркальце. «Перестройка в действии», – подумал я про эту напряженную творческую работу всего коллектива издательства, но вдруг сказал совершенно иное.

– Здравствуйте! – сказал я тем развязным тоном московского киношника, который в России всегда выручал меня в трудных ситуациях. – Подождите! Не надо мучиться! Меня как раз послали к вам из небесной базы косметики и парфюмерии! Прошу вас! – и я вытащил из своей заплечной сумки очередную трехдолларовую коробочку косметики.

– Так! Интересно! – улыбнулась Усольцева, – Садитесь! Чем могу быть полезна?

– В семьдесят восьмом году здесь работала Анна Павловна Муравина. Помогите найти, пожалуйста!

– Муравина? Анна Павловна? – Усольцева покачала головой. – Нет, не знаю. Вы уверены, что она здесь работала?

– Да. Вот в том кабинете. И тогда же здесь работал ее муж, он был тут директором, его звали Матвей. А фамилии я не знаю.

– Я здесь пять лет, но никакого Матвея и никакой Анны у нас нет и не было, – Усольцева сняла телефонную трубку, набрала номер на круглом диске. -Алло? Вика? Это Женя Усольцева из «Кометы». Ты не можешь посмотреть – у нас в семьдесят восьмом работала Муравина Анна Павловна? Что? А ты сама-то с какого там года? С восемьдесят четвертого? Черт! А у тебя есть кто-нибудь, кто до тебя работал? А директор по имени Матвей тут был? Ну, извини. Пока, – она положила трубку и огорченно развела руками: – Это наш отдел кадров в ВЦСПС. Они держат архив только пять лет, а потом сжигают. У кого бы еще спросить? – и вдруг постучала кулаком в стенку за своим креслом: – Мила! Поди сюда! Мила-а!

– Иду! – донеслось из-за стенки, и спустя несколько секунд в двери возникла высокая шатенка с животом десятого месяца беременности. – Чиво? – сказала она, жуя пирог с капустой и держа под мышкой какой-то пакет.

– Ты кого-нибудь знаешь, кто тут в семьдесят восьмом работал? – спросила у нее Усольцева. – Не-а. А чего? – сказала беременная. – Да вот человек ищет Муравину Анну Павловну. Вроде она тут работала.

– Не знаю, – сказала беременная, скользнула по мне воловьими глазами и спросила у Усольцевой. – Ты это… Tы масло на гречку будешь менять?

Через минуту я вышел из «Кометы», испытывая почти облегчение. Я выполнил долг перед своей совестью: я побывал везде, где мог найти Аню. И теперь она останется такой, какой она стояла тогда в двери болшевского коттеджа – юной, в радужно-солнечном окаеме, с мороженым-эскимо в руке. Она останется такой навсегда. В моей памяти.

В 17.00 я перешагнул порог следственной части Прокуратуры СССР. Конечно, сразу за парадной дверью тут было бюро пропусков. За окошком сидел молодой младший лейтенант милиции. Рядом с милиционером прохаживался по вестибюлю высокий круглолицый брюнет с темной бородкой и в поношенном сером костюме. Я назвался, и брюнет тут же сказал дежурному лейтенанту: – Товарищ ко мне.

Через одиннадцать лет меня снова называли «товарищем». И где – в Прокуратуре СССР! Брюнет – ему было лет 35, не больше – протянул мне руку:

– Николай Иванов.

– Так вот вы какой! – сказал я и с любопытством уставился на этого знаменитого в СССР следователя – соратника Тельмана Гдаяна. А он провел меня в узкую кабину лифта и медлительный лифт поднял нас на четвертый этаж. И тут же нам в лицо ударил жуткий, нокаутирующий запах ацетона и еще какой-то ядовитой гадости.

Иванов быстро открыл дверцу лифта, сказал мне «Прыгайте!» и первым прыгнул из лифта через полосу свежего, еще мокрого лака на паркетном полу.

Зажав дыхание, я прыгнул за ним, и мы бегом побежали в боковой коридор, нырнули в какой-то кабинет и захлопнули за собой дверь. Я разжал горло и тут же поперхнулся едким запахом, закашлялся. А Иванов и Гдлян, который сидел в этом кабинете – ничего, спокойно дышали в этой «атмосфере».

– Хотите кофе? – сказал мне Иванов, и я понял, что это сейчас такая мода в Москве, научились у Запада угощать посетителей кофе.

– У нас, правда, растворимый, – извиняющимся тоном сказал Гдлян.