Ирен Немировски - Вино одиночества

— Выгоду России, — строго сказал Шестов и властно посмотрел на присутствующих, будто хотел напомнить, что он единственный здесь представитель правительства и он один имеет право лезть к ним в душу как государственное лицо.

Тут же последовал ответ:

— Разумеется. Кстати, кто читал газеты?

— Принесите их, — сказала Белла прислуге.

Газеты стали передавать по кругу, пробегая глазами заголовки и тщательно изучая только сведения о бирже; гости нетерпеливо мяли страницы и бросали на пол, а служанка собирала скомканную бумагу позолоченной лопаткой на позолоченный поднос с гербом графов Печерских.

— Ничего особенного. Еще одна столетняя война, — сказал Макс. Он томно и страстно посмотрел на Беллу. — Как чудесно пахнут эти розы...

— Это ваши, — с улыбкой ответила она, указывая на распускающиеся цветы в маленькой серебряной корзине тонкой работы.

Шестов сказал:

— Относительно пушек я не разделяю вашего мнения, друг мой... — он сделал паузу, притворившись, что позабыл имя, — э... Соломон Соломонович.

Сливкер почувствовал намек, но только пожал плечами, мол: «Да называй меня хоть свиньей, если тебе так угодно, главное, делай, что тебе говорят».

Он добродушно поправил его:

— Аркадьевич, друг мой, Аркадьевич, впрочем, это не имеет никакого значения... Итак, о чем вы говорили?..

— О ваших пушках. Вы не думаете, что они пригодятся для иных целей? Мне кажется, можно неплохо подзаработать, сдав их на металлолом... Я, конечно, точно не знаю, но, по-моему, сейчас повсюду дефицит металлолома...

Сливкер вздохнул. Он долго выбирал спаржу, поэтому ответил не сразу:

— Вы хотите поговорить об этом с вашим отцом?

— Боже мой... это совершенно ни к чему не обязывает... Разумеется, он не станет покупать кота в мешке...

— Но он не единственный член комиссии...

— Ну, остальных можно убедить.

— Взятками, — сказал Кароль. Он предпочитал называть вещи своими именами.

— Увы!..

— Несчастная страна, — сказал Сливкер, который добился, чего хотел, и уже мог позволить себе польстить Шестову.

— Поскольку это высокопатриотическое дело, в этом только полбеды, но если бы вы знали... Однако я не могу выдавать секретов богов, — ответил Шестов.

Кароль сказал:

— Я знаю дело понаваристее ваших испанских пушек. Конфискованный у австрийской компании в начале войны завод, вполне пригодный для дальнейшего использования. Я слышал о нем из надежного источника. Нужно купить пакет акций, сегодня они стоят пять рублей, через два месяца будут стоить пятьсот. Честно говоря, я не понимаю, почему мы не занимаемся безопасными делами.

— Потому что, начиная дело, мы никогда не знаем, будет оно безопасным или нет.

— Ваше дело с лепешками для солдат — прекрасное тому доказательство, — с ухмылкой произнес Кароль.

— Почему же?

— Да вы нам прожужжали о нем все уши за полгода. А в результате — килограммы заплесневелого хлеба.

— Мука была первого сорта, — задетый, по всей видимости, за живое, отвечал Сливкер, — я договорился с лучшими мукомолами. Беда в том, что мы решили построить пекарни, чтобы сократить расходы, но, поскольку никто не знал, какие для этого требовались печи, хлеб не пропекся и заплесневел.

— А солдаты помирали от дизентерии, — добавил Шестов.

— Вы и вправду так думаете?.. Товар просто не приняли — вот и все дела. Очень жаль, но хлеб пришлось выбросить. Я сам потребовал этого у человека, который отвечал за сделку. На моей совести нет ни единой смерти, — сказал Сливкер.

Хитро прищурившись, Кароль по-детски засмеялся и слегка дернул Элен за волосы. Она поймала его сухую смуглую руку и поцеловала ее. Она любила огонек в его глазах, его седые волосы и улыбку, которая была то грустной, то на удивление хитрой.

«Он просто тает, глядя на эту женщину, — со злостью думала Элен, — как он может не замечать их интрижек?.. Он счастлив в этом доме, где нет лада, в доме со всей этой новой мебелью, посудой, на которой стоят не его инициалы, счастлив, несмотря на то что его предают и обманывают... Хотя нельзя сказать, что он ничего не видит. Нет, он отмахивается от всего, не придает никакого значения... По сути, у него только одна страсть, которая заполонила всю его душу, — игра, игра на бирже и в карты. Вот и все».

Они ели яблочную шарлотку, плавающую в обжигающем шоколадном соусе. Элен любила шоколад и на какое-то время перестала слушать «взрослые разговоры». Мать упрекала ее: «Макс тоже считает, что ты иногда уж больно интересуешься разговорами взрослых. Разве они тебя касаются? Лучше думай о своих уроках...»